Смотрю на томик «Мёртвых душ» и думаю... Думаю про Гоголя. Про то, что он был совершенно без винтиков. Про то, что я никогда не узнаю, кого он любил, кроме Рима и макарон.
В дополнение к треду про Гоголя, вышедшему как-то в «Твиттере», еще кое-что о гениальном авторе. Затевалось как эссе, но пусть тоже будет в виде цепочки абзацев.
Итак, Николай Гоголь вообще-то при рождении в 1809 году получил фамилию Яновский, а с 1821 года стал Гоголем-Яновским, но там почище, чем у Фета (который Фёт, который же Шеншин), чехарда и непонятки с историей фамилии, поэтому опущу подробности: это уже за рамками данного формата.
Гоголь преподавал историю в Патриотическом институте и Петербургском университете. Из первого был уволен, потому что постоянно брал больничный. Из второго сам ушел: не понравилось учить.
Со здоровьем у Гоголя с детства было, действительно, так себе. Например, современники вспоминают, что у юного Николая постоянно что-то текло из ушей. Болезненность, ипохондрия и мифологическое мышление создали дивный тройственный союз, приведший в итоге Гоголя к нервному истощению.
Гоголь способен охмурить даже поверхностного читателя, который видит лишь внешнюю сторону текстов Николая Васильевича. Ну кого в детстве не пугала ведьма в гробу или оживший портрет?
Последние десять лет жизни Гоголь старался писать так, как не писал ранее, а именно творить текстами богоугодное добро. В какой-то момент на него снизошло откровение, что он, обличая зло, порождает его. Поэтому второй том «Мертвых душ» со «спасительной» идеей и был сожжен: со злом у Гоголя получалось, а вот костюм бога, несущего свет истины, оказался не по размеру.
Перед смертью Гоголя накрыло капитальной депрессией: он не мог вставать и перестал есть. Расшатало его как раз отсутствие возможности примирить две борющиеся части личности: художника и моралиста. Когда Николай Васильевич уверился в особом пути, который стелет ему сам бог, он отринул все предыдущие тексты. Потому что художественный текст есть ложь (привет Толстому, который на старости лет проповедовал подобное). Сочиняя, писатель лжет, и значит чернит все вокруг, губит себя и растлевает людей. А поскольку копировать мир у художника все равно не получится как ни старайся, потому что даже детально описанная реальность – новая реальность, Гоголь и поехал.
Он даже в монастырь думал уйти, но не ушел.
Вот так и закончилась его жизнь – без любви и в полном расщеплении.
Не надо так. Даже если вы гений.
Если вы любите Гоголя, как люблю его я, то для пущего понимания советую почитать статью Лотмана «О “реализме” Гоголя».
#литература
В дополнение к треду про Гоголя, вышедшему как-то в «Твиттере», еще кое-что о гениальном авторе. Затевалось как эссе, но пусть тоже будет в виде цепочки абзацев.
Итак, Николай Гоголь вообще-то при рождении в 1809 году получил фамилию Яновский, а с 1821 года стал Гоголем-Яновским, но там почище, чем у Фета (который Фёт, который же Шеншин), чехарда и непонятки с историей фамилии, поэтому опущу подробности: это уже за рамками данного формата.
Гоголь преподавал историю в Патриотическом институте и Петербургском университете. Из первого был уволен, потому что постоянно брал больничный. Из второго сам ушел: не понравилось учить.
Со здоровьем у Гоголя с детства было, действительно, так себе. Например, современники вспоминают, что у юного Николая постоянно что-то текло из ушей. Болезненность, ипохондрия и мифологическое мышление создали дивный тройственный союз, приведший в итоге Гоголя к нервному истощению.
Гоголь способен охмурить даже поверхностного читателя, который видит лишь внешнюю сторону текстов Николая Васильевича. Ну кого в детстве не пугала ведьма в гробу или оживший портрет?
Последние десять лет жизни Гоголь старался писать так, как не писал ранее, а именно творить текстами богоугодное добро. В какой-то момент на него снизошло откровение, что он, обличая зло, порождает его. Поэтому второй том «Мертвых душ» со «спасительной» идеей и был сожжен: со злом у Гоголя получалось, а вот костюм бога, несущего свет истины, оказался не по размеру.
Перед смертью Гоголя накрыло капитальной депрессией: он не мог вставать и перестал есть. Расшатало его как раз отсутствие возможности примирить две борющиеся части личности: художника и моралиста. Когда Николай Васильевич уверился в особом пути, который стелет ему сам бог, он отринул все предыдущие тексты. Потому что художественный текст есть ложь (привет Толстому, который на старости лет проповедовал подобное). Сочиняя, писатель лжет, и значит чернит все вокруг, губит себя и растлевает людей. А поскольку копировать мир у художника все равно не получится как ни старайся, потому что даже детально описанная реальность – новая реальность, Гоголь и поехал.
Он даже в монастырь думал уйти, но не ушел.
Вот так и закончилась его жизнь – без любви и в полном расщеплении.
Не надо так. Даже если вы гений.
Если вы любите Гоголя, как люблю его я, то для пущего понимания советую почитать статью Лотмана «О “реализме” Гоголя».
#литература
👍1
Меня, как волшебника из шварцевского «Обыкновенного чуда», потянуло говорить с вами о любви.
Какая история любви приходит вам в голову?
Когда я думаю о книжной любви, сразу вспоминаю отношения деревенского охотника Акима и москвички Эли из «Сна о белых горах». У Астафьева получилась совершенно киношная история, которая, несмотря на вышивку из диалектных слов, длинных описаний и общего драматического фона, читается легко и сразу укутывает сердце.
Аким такой, каким положено быть северному деревенскому трудяге — чувствительный к себе и окружающему миру, сдержанный, выносливый, но внешне простоватый, временами даже нелепый. И вот он отправляется на охоту в тайгу, добирается до зимовья и там обнаруживает умирающую девушку. Я не передам, с какой гениальностью Астафьев описывает женское тельце, от истощения и болезни превратившееся в смердящий лоскут. И Аким начинает выхаживать девушку. Но надо и охотиться, а то всё зверье разбредется, и за собой следить, потому что помощи в глухой, уже замерзающей тайге, ждать неоткуда: вертолет прилетит только через несколько месяцев; но вот она — еле теплящаяся человеческая душа, которую нельзя оставить.
И Аким заботится о девушке с какой-то материнской жертвенностью: здесь и смущение, и трепет перед женским существом, и страх за него. Но писатель при этом не сваливается ни в пафос самоотречения, ни в слезливость.
Постепенно девушка приходит в себя и рассказывает, как очутилась в этом зимовье. Намекну только, что там тоже вплетено романтическое. И все герои странным образом соединяются (я же говорю, киношная вещь!), а между главными персонажами — такими разными, что соль и сахар не соперники — зарождается чувство. Однако они все еще там, в зимовье, посредине нигде. И им нужно выбираться: еда заканчивается, у Эли тяжелый кашель, да и сам Аким слабеет.
В общем, по-особенному как-то вышло у Астафьева — поэтически прозаично или прозаически поэтично. Есть в этой повести что-то и от притчи, и от баллады, и от советского романа времен застоя (в том смысле, что герои там обречены сражаться не с врагом, богом или собой, а с укладом жизни, каркас которого жестче северного характера; если вам кажется, что нет обреченнее персонажей Достоевского или Щедрина, то вы просто поздних советских романов не брали).
А какая история литературной любви — ваше мерило прекрасного?
#литература
Какая история любви приходит вам в голову?
Когда я думаю о книжной любви, сразу вспоминаю отношения деревенского охотника Акима и москвички Эли из «Сна о белых горах». У Астафьева получилась совершенно киношная история, которая, несмотря на вышивку из диалектных слов, длинных описаний и общего драматического фона, читается легко и сразу укутывает сердце.
Аким такой, каким положено быть северному деревенскому трудяге — чувствительный к себе и окружающему миру, сдержанный, выносливый, но внешне простоватый, временами даже нелепый. И вот он отправляется на охоту в тайгу, добирается до зимовья и там обнаруживает умирающую девушку. Я не передам, с какой гениальностью Астафьев описывает женское тельце, от истощения и болезни превратившееся в смердящий лоскут. И Аким начинает выхаживать девушку. Но надо и охотиться, а то всё зверье разбредется, и за собой следить, потому что помощи в глухой, уже замерзающей тайге, ждать неоткуда: вертолет прилетит только через несколько месяцев; но вот она — еле теплящаяся человеческая душа, которую нельзя оставить.
И Аким заботится о девушке с какой-то материнской жертвенностью: здесь и смущение, и трепет перед женским существом, и страх за него. Но писатель при этом не сваливается ни в пафос самоотречения, ни в слезливость.
Постепенно девушка приходит в себя и рассказывает, как очутилась в этом зимовье. Намекну только, что там тоже вплетено романтическое. И все герои странным образом соединяются (я же говорю, киношная вещь!), а между главными персонажами — такими разными, что соль и сахар не соперники — зарождается чувство. Однако они все еще там, в зимовье, посредине нигде. И им нужно выбираться: еда заканчивается, у Эли тяжелый кашель, да и сам Аким слабеет.
В общем, по-особенному как-то вышло у Астафьева — поэтически прозаично или прозаически поэтично. Есть в этой повести что-то и от притчи, и от баллады, и от советского романа времен застоя (в том смысле, что герои там обречены сражаться не с врагом, богом или собой, а с укладом жизни, каркас которого жестче северного характера; если вам кажется, что нет обреченнее персонажей Достоевского или Щедрина, то вы просто поздних советских романов не брали).
А какая история литературной любви — ваше мерило прекрасного?
#литература
👍1
Город Нового света, без претензии на старину, но со своей историей. В Торонто сосиски с кленовым сиропом и раскатанное обойным рулоном пространство — плоское, испятнанное озерами.
Торонто — город парков. Здесь везде есть зеленые зоны, здесь нужно прям постараться найти неуютное место.
Но цены на жилье в Торонто и его окрестностях улетают в космос на пробке из-под шампанского. Это меня удручает. Я не понимаю, как можно даже ипотеку взять, если первоначальный взнос — несколько сотен тысяч долларов.
Это при том, что я мечтаю посвятить себя литературе. Мне что, сразу сделаться Хемингуэем? Но вот и стреляться не хочется.
Лучше Маркесом: заложить фен и сесть за роман. А потом получить Нобелевскую и купить дом. Только фен у меня не очень. Да и не дают Нобелевскую в тридцать.
Поэтому лучше выложу стих. А с будущим потом разберусь.
Переулки сквозит. Луч луны
по стволу фонаря — по линейке —
чертит проекцию тьмы
в жанре угольной узкоколейки.
Воздух рыхлый и пахнет мятой,
утюгом и кленовым сиропом.
Ветер плещется шелком. Мятым
пастернаковским салопом
декабрь сходит на город.
Вниз лепестками, уцелевшим ребром
вверх звезды мостят аллею. Холод
ловишь щеками и лбом
но сильнее — размотанной шеей.
#литература #Канада
Торонто — город парков. Здесь везде есть зеленые зоны, здесь нужно прям постараться найти неуютное место.
Но цены на жилье в Торонто и его окрестностях улетают в космос на пробке из-под шампанского. Это меня удручает. Я не понимаю, как можно даже ипотеку взять, если первоначальный взнос — несколько сотен тысяч долларов.
Это при том, что я мечтаю посвятить себя литературе. Мне что, сразу сделаться Хемингуэем? Но вот и стреляться не хочется.
Лучше Маркесом: заложить фен и сесть за роман. А потом получить Нобелевскую и купить дом. Только фен у меня не очень. Да и не дают Нобелевскую в тридцать.
Поэтому лучше выложу стих. А с будущим потом разберусь.
Переулки сквозит. Луч луны
по стволу фонаря — по линейке —
чертит проекцию тьмы
в жанре угольной узкоколейки.
Воздух рыхлый и пахнет мятой,
утюгом и кленовым сиропом.
Ветер плещется шелком. Мятым
пастернаковским салопом
декабрь сходит на город.
Вниз лепестками, уцелевшим ребром
вверх звезды мостят аллею. Холод
ловишь щеками и лбом
но сильнее — размотанной шеей.
#литература #Канада
👍1
Вот и 2022. На улице минус восемь. Небо за календарем не поспевает: волшебный снежок пошёл лишь минувшей ночью.
Высвободившись из тесно разграфленных страничек расписания, я повалилась на диван со сборником эссе Умберто Эко. Эссеистика Эко, в отличие от текстов того же жанра у Набокова или Бродского, воспринимается легче. Я не говорю о Лотмане, которого сильно уважаю, но не могу читать под салаты. Лотман не застольный. А Эко — застольный.
Эко пишет про перетекание текста в реальность, а реальности — в текст. То есть рассуждает о том, о чем, пожалуй, любит поговорить каждый литератор. Но автор, замечательно представляя своего идеального читателя, избегает трюизмов, а если и сообщает общеизвестный тезис, то делает это для сохранения архитектуры рассуждения. В конце концов, невозможно объяснить новое, не прибегая к повторению старого.
В общем, мы лежали втроем: я, селедка под шубой и книжка. Только помаргивающая гирлянда напоминала о том, что время еще движется. Я крайне рада, что накануне не злоупотребила шампанским, потому что в такие моменты любые тексты — и чужие, и собственные — теряют объем, как сдутый резиновый Гена, и рассмотреть их невозможно, как невозможно рассмотреть линию горизонта. Впрочем, о геометрии плоской вещи — у Бродского. У меня, скорее, про рельефы.
Любое слово рельефно. Но рельеф его зависит от чувственного содержания слышащего или произносящего это слово. Я вот сейчас пишу вроде об эссе, но кому-то может показаться, что о новом годе. Кому-то весело читать этот текст, а кому-то — печально. Вспомните, насколько даже самая смешная комедия может быть тоскливой, если смотреть ее в дурном настроении. Но, я надеюсь, вы в порядке в этом свежем январе.
#литература #жизнь
Высвободившись из тесно разграфленных страничек расписания, я повалилась на диван со сборником эссе Умберто Эко. Эссеистика Эко, в отличие от текстов того же жанра у Набокова или Бродского, воспринимается легче. Я не говорю о Лотмане, которого сильно уважаю, но не могу читать под салаты. Лотман не застольный. А Эко — застольный.
Эко пишет про перетекание текста в реальность, а реальности — в текст. То есть рассуждает о том, о чем, пожалуй, любит поговорить каждый литератор. Но автор, замечательно представляя своего идеального читателя, избегает трюизмов, а если и сообщает общеизвестный тезис, то делает это для сохранения архитектуры рассуждения. В конце концов, невозможно объяснить новое, не прибегая к повторению старого.
В общем, мы лежали втроем: я, селедка под шубой и книжка. Только помаргивающая гирлянда напоминала о том, что время еще движется. Я крайне рада, что накануне не злоупотребила шампанским, потому что в такие моменты любые тексты — и чужие, и собственные — теряют объем, как сдутый резиновый Гена, и рассмотреть их невозможно, как невозможно рассмотреть линию горизонта. Впрочем, о геометрии плоской вещи — у Бродского. У меня, скорее, про рельефы.
Любое слово рельефно. Но рельеф его зависит от чувственного содержания слышащего или произносящего это слово. Я вот сейчас пишу вроде об эссе, но кому-то может показаться, что о новом годе. Кому-то весело читать этот текст, а кому-то — печально. Вспомните, насколько даже самая смешная комедия может быть тоскливой, если смотреть ее в дурном настроении. Но, я надеюсь, вы в порядке в этом свежем январе.
#литература #жизнь
👍1
В последнее время нахожусь в полубредовом состоянии. Такое, знаете, болезненное чувство, когда много проблем, и каждая из них словно бы не имеет решения. В общем, меня сейчас хорошо бы Достоевский описал с его припадочно-лихорадочными персонажами.
В одну из бессонных ночей я включила лекцию про Шаламова. Я так делаю — включаю какие-нибудь лекции, когда очень тревожно, чтобы заснуть. Обыкновенно, я потом их не переслушиваю. Но тут я очнулась на аплодисментах лектору и вернулась в начало. Потому что даже во сне поняла, что утеряла что-то крайне важное. А лекция, действительно, замечательная.
Шаламов провел 17 лет в лагерях. Эта жизнь проросла в его «Колымских рассказах» — цикле коротких текстов, где то ли с документальной отстраненностью, то ли с отрешенностью тяжелого больного рассказывается о жизни в исправительно-трудовом лагере. Но теперь я знаю, что Шаламов писал еще и стихи. (Его слог настолько меня впечатлил, что я записала один из стихов для «Патреона», а туда я выкладываю только то, что могло бы стать моей душой, не обладай я уже оной.)
В общем, в очередной раз я убедилась, что литература способна меня лечить даже когда я в бреду или с перемолотым сердцем.
#литература #жизнь
В одну из бессонных ночей я включила лекцию про Шаламова. Я так делаю — включаю какие-нибудь лекции, когда очень тревожно, чтобы заснуть. Обыкновенно, я потом их не переслушиваю. Но тут я очнулась на аплодисментах лектору и вернулась в начало. Потому что даже во сне поняла, что утеряла что-то крайне важное. А лекция, действительно, замечательная.
Шаламов провел 17 лет в лагерях. Эта жизнь проросла в его «Колымских рассказах» — цикле коротких текстов, где то ли с документальной отстраненностью, то ли с отрешенностью тяжелого больного рассказывается о жизни в исправительно-трудовом лагере. Но теперь я знаю, что Шаламов писал еще и стихи. (Его слог настолько меня впечатлил, что я записала один из стихов для «Патреона», а туда я выкладываю только то, что могло бы стать моей душой, не обладай я уже оной.)
В общем, в очередной раз я убедилась, что литература способна меня лечить даже когда я в бреду или с перемолотым сердцем.
#литература #жизнь
👍2
Развод (рассказ)
Она до сих пор не знала, как сказать ему, что уходит.
Брак продлился десять лет, и последний год она всё сочиняла заключительную речь, хотя и понимала, что едва ли ее словами всё закончится. Фразы должны быть такими… оформленными. Чтобы он понял — это не субтитры, а финальные титры. Не выражение обиды и недовольства, а разрыв. Полный, без возможности перебрать жизнь и из еще не тронутых порчей кусочков заново слепить семью.
Она смотрела на мужа и видела незнакомого — не чужого, а именно незнакомого, разницу она ощущала — человека. Он выглядел, как ее муж, он и был ее мужем, но, глядя на него, она глядела в незнакомые глаза, наблюдала за шевелением незнакомых губ, рассматривала морщины на незнакомом лбу.
Он приходил с работы, и она следила за посторонним в своем доме. Он садился за стол, говорил ей что-то, но чаще ел молча. Она сама рядом с ним становилась задумчивой, скованной. С трудом отвечала на его вопросы, как будто для этого приходилось перетаскивать булыжник весом в центнер. Сама бесед не затевала: ей не о чем было рассказывать.
Она больше не обижалась на него, потому что на незнакомого человека невозможно обидеться. Только злилась на привычки, которые, складываясь, составляют быт. Злилась, что образ жизни мужа стал отчасти и ее рутиной, в которой она — поначалу, впрочем, добровольно — выполняла материнские обязанности: записать к дантисту, перевесить со стула в шкаф пальто, приготовить обед.
Она понимала, что ошиблась, выйдя за постороннего. Так боялась одиночества, что готова была делить его с кем угодно. Многие знакомятся в браке, но она боялась узнавать мужа, а он боялся узнавать ее. Теперь она припоминала, каким неприятным, плаксивым ей показался вначале его голос. И худоба, почти костлявость, его рук. Когда они, эти руки, первый раз ее коснулись, она испытала чувство очень легкого, как сквознячок, отвращения.
— Как на работе? — услышала она чей-то плаксивый голос.
— Нормально, — с трудом ответил ее рот.
Она смотрела на мужа, но не видела его. Такая отрешенность появляется во взгляде у человека, смотрящего на следы катастрофы.
— Устала?
— Чертовски.
Через стол он протянул ей руку, она механически подала свою, но почти тут же высвободила ее.
— Послушай, — сказала она. — Я думаю, мы больше не семья.
Он поджал губы и посмотрел в окно.
— Вот как…
Помолчали.
Потом он порывисто встал и замаршировал по кухне.
— Ты кого-то встретила?
Она знала, что он об этом спросит. Планируя этот разговор, она воображала, что говорит, будто полюбила другого. Ей казалось проще выдумать новую любовь, чем объяснить, куда девалась старая.
— Нет, — ответила она. — Я просто устала жить за нас двоих.
Он продолжал топтаться в кухне, иногда подходил к холодильнику, открывал его, презрительно, как предателей, разглядывая упаковки и кастрюльки, потому что их туда положила жена.
Потом долго выяснял, от чего именно она устала, но ее слова слипались, едва достигая слуха. А жена, такая тихая в последние месяцы, всё говорила, распаляясь от слов, которые — монетка за монеткой — туго набили ее душу, и та, освобождаясь, сотрясалась и звенела.
А он, перестав наконец маршировать и присев на стул, понял, что повинен в чем-то совершенно ужасном. А пальто на стуле — его сообщник.
— Катя, но люди не разводятся из-за пальто, — прервал он ее.
Она не сразу остановилась. Потом, словно задумавшись на долю секунды, а на самом деле набрав воздуха в легкие, зарыдала, вскочила и с такой силой обрушилась обратно на свой табурет, что его деревянный скелет хрустнул.
— Ты ничего не понимаешь! — причитала она. — Какое, к черту, пальто? Какое, к чёрту, пальто, Серёжа?
Переехав через месяц к приятелю, он больше всего сожалел, что вещи его лежат в непривычных местах.
Оставшись одна, она больше всего сожалела, что некого отправить в магазин за хлебом и картошкой.
#литература
Она до сих пор не знала, как сказать ему, что уходит.
Брак продлился десять лет, и последний год она всё сочиняла заключительную речь, хотя и понимала, что едва ли ее словами всё закончится. Фразы должны быть такими… оформленными. Чтобы он понял — это не субтитры, а финальные титры. Не выражение обиды и недовольства, а разрыв. Полный, без возможности перебрать жизнь и из еще не тронутых порчей кусочков заново слепить семью.
Она смотрела на мужа и видела незнакомого — не чужого, а именно незнакомого, разницу она ощущала — человека. Он выглядел, как ее муж, он и был ее мужем, но, глядя на него, она глядела в незнакомые глаза, наблюдала за шевелением незнакомых губ, рассматривала морщины на незнакомом лбу.
Он приходил с работы, и она следила за посторонним в своем доме. Он садился за стол, говорил ей что-то, но чаще ел молча. Она сама рядом с ним становилась задумчивой, скованной. С трудом отвечала на его вопросы, как будто для этого приходилось перетаскивать булыжник весом в центнер. Сама бесед не затевала: ей не о чем было рассказывать.
Она больше не обижалась на него, потому что на незнакомого человека невозможно обидеться. Только злилась на привычки, которые, складываясь, составляют быт. Злилась, что образ жизни мужа стал отчасти и ее рутиной, в которой она — поначалу, впрочем, добровольно — выполняла материнские обязанности: записать к дантисту, перевесить со стула в шкаф пальто, приготовить обед.
Она понимала, что ошиблась, выйдя за постороннего. Так боялась одиночества, что готова была делить его с кем угодно. Многие знакомятся в браке, но она боялась узнавать мужа, а он боялся узнавать ее. Теперь она припоминала, каким неприятным, плаксивым ей показался вначале его голос. И худоба, почти костлявость, его рук. Когда они, эти руки, первый раз ее коснулись, она испытала чувство очень легкого, как сквознячок, отвращения.
— Как на работе? — услышала она чей-то плаксивый голос.
— Нормально, — с трудом ответил ее рот.
Она смотрела на мужа, но не видела его. Такая отрешенность появляется во взгляде у человека, смотрящего на следы катастрофы.
— Устала?
— Чертовски.
Через стол он протянул ей руку, она механически подала свою, но почти тут же высвободила ее.
— Послушай, — сказала она. — Я думаю, мы больше не семья.
Он поджал губы и посмотрел в окно.
— Вот как…
Помолчали.
Потом он порывисто встал и замаршировал по кухне.
— Ты кого-то встретила?
Она знала, что он об этом спросит. Планируя этот разговор, она воображала, что говорит, будто полюбила другого. Ей казалось проще выдумать новую любовь, чем объяснить, куда девалась старая.
— Нет, — ответила она. — Я просто устала жить за нас двоих.
Он продолжал топтаться в кухне, иногда подходил к холодильнику, открывал его, презрительно, как предателей, разглядывая упаковки и кастрюльки, потому что их туда положила жена.
Потом долго выяснял, от чего именно она устала, но ее слова слипались, едва достигая слуха. А жена, такая тихая в последние месяцы, всё говорила, распаляясь от слов, которые — монетка за монеткой — туго набили ее душу, и та, освобождаясь, сотрясалась и звенела.
А он, перестав наконец маршировать и присев на стул, понял, что повинен в чем-то совершенно ужасном. А пальто на стуле — его сообщник.
— Катя, но люди не разводятся из-за пальто, — прервал он ее.
Она не сразу остановилась. Потом, словно задумавшись на долю секунды, а на самом деле набрав воздуха в легкие, зарыдала, вскочила и с такой силой обрушилась обратно на свой табурет, что его деревянный скелет хрустнул.
— Ты ничего не понимаешь! — причитала она. — Какое, к черту, пальто? Какое, к чёрту, пальто, Серёжа?
Переехав через месяц к приятелю, он больше всего сожалел, что вещи его лежат в непривычных местах.
Оставшись одна, она больше всего сожалела, что некого отправить в магазин за хлебом и картошкой.
#литература
👍1
Что с нами может натворить текст?
Все знают, что чтение — это процесс превращения символов в целостный образ. Вот сейчас через привычные символы вы ловите мысли, которые я хочу донести. Или не ловите. Зависит от того, насколько вы в данный момент внимательны и погружены в процесс.
Ладно, а вы когда-нибудь задумывались, как на нас влияет текст?
Любой текст — связанные авторские мысли, которые при этом обрастают вашими собственными. И вот вы уже не просто прочитали про Дон Кихота, но стали думать о нем, примерять прочитанное к собственной жизни; вплоть до того, что стилистика текста на время — а бывает, что навсегда — может стать вашей собственной. Детские и подростковые книги как раз лучшая тому иллюстрация. То, что мы читаем в детстве, не только насыпает внутрь нас новых слов, выражений и переживаний, но и формирует вектор мышления, его стиль. Например, я точно знаю про себя: прочитанное с семи до тринадцати лет скроило мой мозг и оформило сознание. Не сформировало, но создало среду обитания будущих идей. Потому что я довольно часто говорю целыми фразами из тех книг. Мало того, интонация, с которой я произношу эти фразы, та же, что закрепилась в детстве, когда внутренний артист мысленно читал текст.
Текст проникает в человека легко, как вода в рыхлую почву. Причем неважно, хорошее это произведение или плохое. Мир не стерилен, и нам приходится иметь дело с разными творениями. Графомания тоже способна вскормить разлапое мировоззрение. Один советский автор, носивший ницшеанские усы, своими текстами убедил сотни тысяч людей, что нравоучение, помноженное на лубок, есть высокая литература. И по сию пору детей в школе пичкают этой вульгарщиной, которая стала отражением времени, только и всего. Библия с картинками минус ветхозаветный бог — вот сказки Горького. Причем под сказками я подразумеваю не столько жанр, сколько стиль — аляповатый, одышливый и сентенциозный.
Текст содержит мысль, но не всякая мысль является моралью. У того же Горького не всякая мораль являет собой мысль. То же с любимцем школьниц Эдуардом Асадовым. Если из поэзии вытряхнуть всю поэзию, останется Асадов. Проблема плохого текста в том, что он может стать отправной точкой. Человек, решивший, что Асадов или Горький — литература, может никогда не подойти к Пушкину или Чехову.
Так что же с нами делает текст? Меняет. Физически. Все прочитанное, как и съеденное, влияет на структуру мозга. Хорошо, что во взрослом возрасте мы сами можем составлять свое меню — и гастрономическое, и культурное. Однако то, как мы это делаем, зависит от съеденного ранее. И вот здесь всегда существует проблема условного Асадова: ребенок может потянуться к нему раньше и навсегда отравиться.
#литература
Все знают, что чтение — это процесс превращения символов в целостный образ. Вот сейчас через привычные символы вы ловите мысли, которые я хочу донести. Или не ловите. Зависит от того, насколько вы в данный момент внимательны и погружены в процесс.
Ладно, а вы когда-нибудь задумывались, как на нас влияет текст?
Любой текст — связанные авторские мысли, которые при этом обрастают вашими собственными. И вот вы уже не просто прочитали про Дон Кихота, но стали думать о нем, примерять прочитанное к собственной жизни; вплоть до того, что стилистика текста на время — а бывает, что навсегда — может стать вашей собственной. Детские и подростковые книги как раз лучшая тому иллюстрация. То, что мы читаем в детстве, не только насыпает внутрь нас новых слов, выражений и переживаний, но и формирует вектор мышления, его стиль. Например, я точно знаю про себя: прочитанное с семи до тринадцати лет скроило мой мозг и оформило сознание. Не сформировало, но создало среду обитания будущих идей. Потому что я довольно часто говорю целыми фразами из тех книг. Мало того, интонация, с которой я произношу эти фразы, та же, что закрепилась в детстве, когда внутренний артист мысленно читал текст.
Текст проникает в человека легко, как вода в рыхлую почву. Причем неважно, хорошее это произведение или плохое. Мир не стерилен, и нам приходится иметь дело с разными творениями. Графомания тоже способна вскормить разлапое мировоззрение. Один советский автор, носивший ницшеанские усы, своими текстами убедил сотни тысяч людей, что нравоучение, помноженное на лубок, есть высокая литература. И по сию пору детей в школе пичкают этой вульгарщиной, которая стала отражением времени, только и всего. Библия с картинками минус ветхозаветный бог — вот сказки Горького. Причем под сказками я подразумеваю не столько жанр, сколько стиль — аляповатый, одышливый и сентенциозный.
Текст содержит мысль, но не всякая мысль является моралью. У того же Горького не всякая мораль являет собой мысль. То же с любимцем школьниц Эдуардом Асадовым. Если из поэзии вытряхнуть всю поэзию, останется Асадов. Проблема плохого текста в том, что он может стать отправной точкой. Человек, решивший, что Асадов или Горький — литература, может никогда не подойти к Пушкину или Чехову.
Так что же с нами делает текст? Меняет. Физически. Все прочитанное, как и съеденное, влияет на структуру мозга. Хорошо, что во взрослом возрасте мы сами можем составлять свое меню — и гастрономическое, и культурное. Однако то, как мы это делаем, зависит от съеденного ранее. И вот здесь всегда существует проблема условного Асадова: ребенок может потянуться к нему раньше и навсегда отравиться.
#литература
👍1
Что такое проекция и почему мы видим в других себя?
Проекция в психологии — это перенос своих чувств и реакций на другого. Типичный пример: на вас внимательно глядит человек, и вам кажется, что он думает гадости. Это проекция. Кажущийся негативный настрой — ваш собственный. Это не означает, что вы не можете оказаться правым. Смотрящий и вправду в этот момент может думать про вас плохо. Однако в любом случае ответственность за собственное восприятие на вас.
Проекции, вообще-то, вещь нужная. С помощью них мы учимся, познаем мир, сопереживаем. Мы проекторы по своей природе. Мешать проекции начинают тогда, когда мы не можем сквозь них разглядеть реальность.
Наверняка случалось, что новый знакомый внешностью, голосом или мимикой вам напоминал кого-то — приятного или неприятного? Это проекция. Мозг сам достроил образ, и вот вы уже испытываете к чужому человеку тепло или неприязнь. По сути на пустом месте.
Или возьмем того же смотрящего. Вы решили, что он думает гадости, что настроен недружелюбно. Какова будет ваша эмоциональная реакция на такого человека? Разумеется, симметричная. И вот контакта уже не выйдет. Получается, иногда мы общаемся не с реальным человеком, а со своим представлением о нем. Кстати, некоторые десятилетиями живут вместе, не зная друг друга настоящими. Неумение снимать проекции может привести к жутким разочарования.
У меня есть выразительный пример. Один мужчина, назовем его Егором, иммигрировал в Канаду и завел тут отношения с русской женщиной. Через пару лет она его оставила. Теперь у Егора твердое убеждение, что с русскими женщинами ни при каких условиях строить отношений нельзя.
Еще проекция может проявиться в таком виде: в людях вас раздражают качества, которыми вы сами обладаете, но по тем или иным причинам не хотите признавать. Например, новый знакомый кажется высокомерным, вы презираете его за это. А на самом деле тщеславие – ваше собственное, просто вы его подавляете.
Как же снять проекции и увидеть реальность?
Прежде всего, задайте себе вопросы:
🔹 есть ли объективные причины, почему человек мне нравится или, напротив, несимпатичен?
🔹 кто передо мной?
🔹 не своими ли чувствами я сейчас его наделяю?
Берите ответственность за свое восприятие. Старайтесь быть осознанными, т.е. притормаживайте и прислушивайтесь к себе: что я сейчас ощущаю и почему.
Видеть другого другим — здорово. Общение через призму проекций выкидывает из реальности и, как следствие, заполняет жизнь тревогой.
Кстати, проекции сплетены с литературой.
Потому что всё искусство — одна сплошная проекция, и мне крайне интересно наблюдать, как художники описывают мир собою, а значит, своими о нем фантазиями. Симулякры на симулякрах!
#психология #литература
Проекция в психологии — это перенос своих чувств и реакций на другого. Типичный пример: на вас внимательно глядит человек, и вам кажется, что он думает гадости. Это проекция. Кажущийся негативный настрой — ваш собственный. Это не означает, что вы не можете оказаться правым. Смотрящий и вправду в этот момент может думать про вас плохо. Однако в любом случае ответственность за собственное восприятие на вас.
Проекции, вообще-то, вещь нужная. С помощью них мы учимся, познаем мир, сопереживаем. Мы проекторы по своей природе. Мешать проекции начинают тогда, когда мы не можем сквозь них разглядеть реальность.
Наверняка случалось, что новый знакомый внешностью, голосом или мимикой вам напоминал кого-то — приятного или неприятного? Это проекция. Мозг сам достроил образ, и вот вы уже испытываете к чужому человеку тепло или неприязнь. По сути на пустом месте.
Или возьмем того же смотрящего. Вы решили, что он думает гадости, что настроен недружелюбно. Какова будет ваша эмоциональная реакция на такого человека? Разумеется, симметричная. И вот контакта уже не выйдет. Получается, иногда мы общаемся не с реальным человеком, а со своим представлением о нем. Кстати, некоторые десятилетиями живут вместе, не зная друг друга настоящими. Неумение снимать проекции может привести к жутким разочарования.
У меня есть выразительный пример. Один мужчина, назовем его Егором, иммигрировал в Канаду и завел тут отношения с русской женщиной. Через пару лет она его оставила. Теперь у Егора твердое убеждение, что с русскими женщинами ни при каких условиях строить отношений нельзя.
Еще проекция может проявиться в таком виде: в людях вас раздражают качества, которыми вы сами обладаете, но по тем или иным причинам не хотите признавать. Например, новый знакомый кажется высокомерным, вы презираете его за это. А на самом деле тщеславие – ваше собственное, просто вы его подавляете.
Как же снять проекции и увидеть реальность?
Прежде всего, задайте себе вопросы:
🔹 есть ли объективные причины, почему человек мне нравится или, напротив, несимпатичен?
🔹 кто передо мной?
🔹 не своими ли чувствами я сейчас его наделяю?
Берите ответственность за свое восприятие. Старайтесь быть осознанными, т.е. притормаживайте и прислушивайтесь к себе: что я сейчас ощущаю и почему.
Видеть другого другим — здорово. Общение через призму проекций выкидывает из реальности и, как следствие, заполняет жизнь тревогой.
Кстати, проекции сплетены с литературой.
Потому что всё искусство — одна сплошная проекция, и мне крайне интересно наблюдать, как художники описывают мир собою, а значит, своими о нем фантазиями. Симулякры на симулякрах!
#психология #литература
👍1
Самое время вспомнить этот стих:
выцвели плечи, лицо полиняло,
веки из пресного теста.
ветер сосет кирпичи.
мне тесно.
я лезу под одеяло.
нет души в феврале, но есть март —
голубеющий, тонкий, сосудистый.
луч прорежет листву
и термометр вздуется.
птичий азарт.
два фломастера — blue и dark blue.
английский иссиня-скупой.
море волнует раз —
черное, не голубое.
я не иду ко дну.
#литература
выцвели плечи, лицо полиняло,
веки из пресного теста.
ветер сосет кирпичи.
мне тесно.
я лезу под одеяло.
нет души в феврале, но есть март —
голубеющий, тонкий, сосудистый.
луч прорежет листву
и термометр вздуется.
птичий азарт.
два фломастера — blue и dark blue.
английский иссиня-скупой.
море волнует раз —
черное, не голубое.
я не иду ко дну.
#литература
👍1
В каждом тексте есть какая-то мысль. В школе главенствующий посыл называют основной идеей (то самое, набившее оскомину и сто синяков, — что хотел сказать автор).
Но вот сегодня на занятии, рассуждая о постмодернизме и в частности о смешении жанров и порушенных канонах, я задумалась: а может ли главная мысль в тексте отсутствовать? Разумеется, если текст связный, то он так или иначе навернут вокруг какой-то идеи.
Но может ли случиться такое, что основного посыла просто нет?
Например, в соцсетях встречаются посты в жанре потока сознания, где мысль туманна, а главная цель — в самом акте публикации. В таких постах часто присутствует ирония как главное средство передачи… чего? Не основной идеи же. Иронии — любимому инструменту постмодернистов — в таком случае отдана роль вертела, на который насаживается альтер эго автора или просто его эго (что в данном случае тождественно). И вот так получается текст без идеи. А из этих текстов складывается безыдейный метатекст. И в этом есть какая-то постирония, потому что текст по определению несет какую-то мысль. Но так вполне постмодернистски — мир как текст. Но теперь еще и по-метамодернистски — мир как текст без мысли.
Если я вас сломала, не серчайте. У меня был трудный день.
#литература
Но вот сегодня на занятии, рассуждая о постмодернизме и в частности о смешении жанров и порушенных канонах, я задумалась: а может ли главная мысль в тексте отсутствовать? Разумеется, если текст связный, то он так или иначе навернут вокруг какой-то идеи.
Но может ли случиться такое, что основного посыла просто нет?
Например, в соцсетях встречаются посты в жанре потока сознания, где мысль туманна, а главная цель — в самом акте публикации. В таких постах часто присутствует ирония как главное средство передачи… чего? Не основной идеи же. Иронии — любимому инструменту постмодернистов — в таком случае отдана роль вертела, на который насаживается альтер эго автора или просто его эго (что в данном случае тождественно). И вот так получается текст без идеи. А из этих текстов складывается безыдейный метатекст. И в этом есть какая-то постирония, потому что текст по определению несет какую-то мысль. Но так вполне постмодернистски — мир как текст. Но теперь еще и по-метамодернистски — мир как текст без мысли.
Если я вас сломала, не серчайте. У меня был трудный день.
#литература
👍1
Окаянные дни
Не спала, думала, вспоминала дневники Бунина, часть которых в итоге была названа «Окаянными днями». А я эту книгу очень хорошо помню. Хочу поделиться с вами двумя только выдержками.
1918 г.
5 марта:
Серо, редкий снежок. На Ильинке возле банков туча народу — умные люди выбирают деньги. Вообще, многие тайком готовятся уезжать.
7 марта:
В городе говорят:
— Они решили перерезать всех поголовно, всех до семилетнего возраста, чтобы потом ни одна душа не помнила нашего времени.
Спрашиваю дворника:
— Как думаешь, правда?
Вздыхает:
— Все может быть, все может быть.
— И ужели народ допустит?
— Допустит, дорогой барин, еще как допустит-то! Да и что ж с ними сделаешь? Татары, говорят, двести лет нами владали, а ведь тогда разве такой жидкий народ был?
С одной стороны, до мурашек отзывается. Брат убивает брата, разруха, цензура (кстати, часть записей, спрятанная от большевиков, не сохранилась: Бунин эмигрировал в 1919 году, а бумаги были затолканы куда-то так надёжно, что он сам их не смог отыскать перед отъездом). С другой стороны, они там справились как-то. Пережили. История не оборвалась. Хочу верить, что и теперь не оборвётся.
Как вы там? Деньги выбрали?
#нетвойне #литература
Не спала, думала, вспоминала дневники Бунина, часть которых в итоге была названа «Окаянными днями». А я эту книгу очень хорошо помню. Хочу поделиться с вами двумя только выдержками.
1918 г.
5 марта:
Серо, редкий снежок. На Ильинке возле банков туча народу — умные люди выбирают деньги. Вообще, многие тайком готовятся уезжать.
7 марта:
В городе говорят:
— Они решили перерезать всех поголовно, всех до семилетнего возраста, чтобы потом ни одна душа не помнила нашего времени.
Спрашиваю дворника:
— Как думаешь, правда?
Вздыхает:
— Все может быть, все может быть.
— И ужели народ допустит?
— Допустит, дорогой барин, еще как допустит-то! Да и что ж с ними сделаешь? Татары, говорят, двести лет нами владали, а ведь тогда разве такой жидкий народ был?
С одной стороны, до мурашек отзывается. Брат убивает брата, разруха, цензура (кстати, часть записей, спрятанная от большевиков, не сохранилась: Бунин эмигрировал в 1919 году, а бумаги были затолканы куда-то так надёжно, что он сам их не смог отыскать перед отъездом). С другой стороны, они там справились как-то. Пережили. История не оборвалась. Хочу верить, что и теперь не оборвётся.
Как вы там? Деньги выбрали?
#нетвойне #литература
👍1
Мартовское:
прялка сломалась: шерсть застревает на крышах.
зимний туман кирпичом преграждает весну.
ощупью пробую лед: он уже еле дышит,
но ветер за космы винтит по морскому узлу.
гуси полощутся в каше раскисшего света,
пряжей взбивая остатки прозябшего дня.
ризы нарезаны до положения неба,
в похмельной тревоге которого скорчилась я.
#литература
прялка сломалась: шерсть застревает на крышах.
зимний туман кирпичом преграждает весну.
ощупью пробую лед: он уже еле дышит,
но ветер за космы винтит по морскому узлу.
гуси полощутся в каше раскисшего света,
пряжей взбивая остатки прозябшего дня.
ризы нарезаны до положения неба,
в похмельной тревоге которого скорчилась я.
#литература
🔥26❤21👍2😢2
«Понимаю, что мы — избранный народ, Бог мой, но иногда выбирай кого-нибудь другого...»
Вчера я рыдала, читая «Поминальную молитву» Горина. Мне кажется, это одна из самых сильных и самых интимных драм, мною когда-либо встреченных. Теперь я понимаю, насколько же сложно сказать — даже свернуто, по-школьному — о чем эта пьеса. Ведь она сразу и социальная, и до исповедальности личная. Про жителей поселка Анатовка — евреев, украинцев и русских — которые, несмотря на религиозные и прочие предрассудки остаются друг для друга близкими и важными людьми.
Горин непримиримо сатиричен и трогательно лиричен одновременно, а афоризмы его давно проросли в социальные сети, сделавшись народными, как «Во поле берёзка». Поэтому его так легко и одновременно трудно читать: Горин часто заставляет нас смеяться над тем, что болит, и скорбеть о том, что казалось забавным.
Это именно тот текст, который не просто отражает нас с вами и то, что сейчас происходит, а предрекает это. Потому что всё уже было. Только мы не хотим вспомнить.
Менахем (взял из чашки изюм)
Где вы берете такой крупный изюм?
Голда
Это вы берете, а мы покупаем.
Чужое поделить — не велика премудрость, сынок! Трудно свое отдать, кровное...
— Подождите, батюшка! А не скажете, в конце концов, что же было раньше, курица или яйцо?
— Раньше, голубчик, всё было.
#нетвойне #литература
Вчера я рыдала, читая «Поминальную молитву» Горина. Мне кажется, это одна из самых сильных и самых интимных драм, мною когда-либо встреченных. Теперь я понимаю, насколько же сложно сказать — даже свернуто, по-школьному — о чем эта пьеса. Ведь она сразу и социальная, и до исповедальности личная. Про жителей поселка Анатовка — евреев, украинцев и русских — которые, несмотря на религиозные и прочие предрассудки остаются друг для друга близкими и важными людьми.
Горин непримиримо сатиричен и трогательно лиричен одновременно, а афоризмы его давно проросли в социальные сети, сделавшись народными, как «Во поле берёзка». Поэтому его так легко и одновременно трудно читать: Горин часто заставляет нас смеяться над тем, что болит, и скорбеть о том, что казалось забавным.
Это именно тот текст, который не просто отражает нас с вами и то, что сейчас происходит, а предрекает это. Потому что всё уже было. Только мы не хотим вспомнить.
Менахем (взял из чашки изюм)
Где вы берете такой крупный изюм?
Голда
Это вы берете, а мы покупаем.
Чужое поделить — не велика премудрость, сынок! Трудно свое отдать, кровное...
— Подождите, батюшка! А не скажете, в конце концов, что же было раньше, курица или яйцо?
— Раньше, голубчик, всё было.
#нетвойне #литература
❤47👍4🔥2
Символизм как попытка всё запутать, чтобы разгадать
Проходим сразу с двумя студентками символизм, и вот еще на днях читательница напомнила, что однажды я в Твиттере коротко разбирала «Незнакомку» Блока. Да, того самого Блока, который был в высшей степени кудряв и равно несчастен.
Я вообще обожаю и уважаю тему литературных течений: по трансформации искусства можно судить о переменах в умах и сердцах людей. Вот и сейчас думаю: что-то будет теперь с искусством, как его перевернет, какие формы оно изберет для изображения того, чему мы, к сожалению, с вами свидетели?
Но я хотела о символизме. Меня привлекает это направление начала XX века, потому что оно очень фрейдистское, а я учусь на психотерапевта. Фрейдистское в том смысле, что любой символ — это только намек, дымок тюлевой занавески, сквозь который лишь угадывается чье-то очертание.
Мир непознаваем, постулировали символисты, но они же истово старались его разгадать.
Символистское произведение — это сон, наполненный дневными переживаниями бессознательного. Символ не имеет однозначного смысла, он — вязанка этих смыслов.
Кстати, символ годится не только для лирики, он и в прозе хорош. Что было бы с романом «Доктор Живаго», не выстрой Пастернак там иллюзорных лабиринтов из образов и намеков? Там ведь всё символично — от свечи на окне до тяжелого утюга Лары, которым она орудует, пока Юрий наблюдает за ней, все сильнее и мучительнее влюбляясь.
Или вот открытое в летнюю ночь окно Тургенева. Это не деталь, однозначно характеризующая или маркирующая переживание героя в момент сближения с героиней. Это символ: через окно проступает и вполне очевидный смысл новой возможности, но это одновременно и про побег, и про некое смятение: в литературе колебания персонажей часто происходят на пороге, лестнице, у окна.
Ладно, довольно. Не хочу растекаться.
Забирайте кратчайший лит. анализ блоковской «Незнакомки».
Раньше я думала, что главный мотив этого стихотворения — попытка лирического героя отделить пьяные грёзы от реальности.
И каждый вечер, в час назначенный,
(Иль это только снится мне?)
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.
Оказалось, что красная нить — отражение: луна в воде «бессмысленно кривится», лирический герой видит себя в стакане с выпивкой, и даже символы, с помощью которых описывается загадочная девушка, немедленно отражаются в душе поэта: «И перья страуса склоненные В моем качаются мозгу».
Даже «излучины» души, которые «пронзило терпкое вино», и то являют собой символический коридор из зеркал, точнее, из преломлений-отражений.
Глухие тайны мне поручены,
Мне чье-то солнце вручено,
И все души моей излучины
Пронзило терпкое вино.
Ну, и в конце лирический герой орёт сам себе (читай: своему отражению): «Ты право, пьяное чудовище! Я знаю: истина в вине».
Но в целом, стих, безусловно, про недостижимый идеал, который и узреть-то можно, чутка надравшись. Но завладеть им — никогда.
#литература
Проходим сразу с двумя студентками символизм, и вот еще на днях читательница напомнила, что однажды я в Твиттере коротко разбирала «Незнакомку» Блока. Да, того самого Блока, который был в высшей степени кудряв и равно несчастен.
Я вообще обожаю и уважаю тему литературных течений: по трансформации искусства можно судить о переменах в умах и сердцах людей. Вот и сейчас думаю: что-то будет теперь с искусством, как его перевернет, какие формы оно изберет для изображения того, чему мы, к сожалению, с вами свидетели?
Но я хотела о символизме. Меня привлекает это направление начала XX века, потому что оно очень фрейдистское, а я учусь на психотерапевта. Фрейдистское в том смысле, что любой символ — это только намек, дымок тюлевой занавески, сквозь который лишь угадывается чье-то очертание.
Мир непознаваем, постулировали символисты, но они же истово старались его разгадать.
Символистское произведение — это сон, наполненный дневными переживаниями бессознательного. Символ не имеет однозначного смысла, он — вязанка этих смыслов.
Кстати, символ годится не только для лирики, он и в прозе хорош. Что было бы с романом «Доктор Живаго», не выстрой Пастернак там иллюзорных лабиринтов из образов и намеков? Там ведь всё символично — от свечи на окне до тяжелого утюга Лары, которым она орудует, пока Юрий наблюдает за ней, все сильнее и мучительнее влюбляясь.
Или вот открытое в летнюю ночь окно Тургенева. Это не деталь, однозначно характеризующая или маркирующая переживание героя в момент сближения с героиней. Это символ: через окно проступает и вполне очевидный смысл новой возможности, но это одновременно и про побег, и про некое смятение: в литературе колебания персонажей часто происходят на пороге, лестнице, у окна.
Ладно, довольно. Не хочу растекаться.
Забирайте кратчайший лит. анализ блоковской «Незнакомки».
Раньше я думала, что главный мотив этого стихотворения — попытка лирического героя отделить пьяные грёзы от реальности.
И каждый вечер, в час назначенный,
(Иль это только снится мне?)
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.
Оказалось, что красная нить — отражение: луна в воде «бессмысленно кривится», лирический герой видит себя в стакане с выпивкой, и даже символы, с помощью которых описывается загадочная девушка, немедленно отражаются в душе поэта: «И перья страуса склоненные В моем качаются мозгу».
Даже «излучины» души, которые «пронзило терпкое вино», и то являют собой символический коридор из зеркал, точнее, из преломлений-отражений.
Глухие тайны мне поручены,
Мне чье-то солнце вручено,
И все души моей излучины
Пронзило терпкое вино.
Ну, и в конце лирический герой орёт сам себе (читай: своему отражению): «Ты право, пьяное чудовище! Я знаю: истина в вине».
Но в целом, стих, безусловно, про недостижимый идеал, который и узреть-то можно, чутка надравшись. Но завладеть им — никогда.
#литература
❤22🔥5👍2
То, что вы хотели узнать о литературных течениях, но боялись спросить школьную учительницу
Для тех, кто не разбирается в литературных течениях, но очень хочет наконец понять, чем сентиментализм отличается от романтизма, читайте этот пост, который я пишу под чашку крепкого чая и вздохи собаки. Конечно, в тесных рамках поста всё это в салфеточном жанре.
Это первая часть, чтобы не борщнуть. Вторая будет на днях.
Начну с классицизма. Классицизм из своего XVIII века мужиками в буклях смотрел назад, в античность, откуда радостно черпал вдохновение. Всё строго. Конфликты — социальные. Вершина всего — разум. Персонажи четенько делятся на добрых и злых. Да, никакой психологии, всё черно-белое: либо отъявленный подлец, либо святой святец. Фамилии — говорящие. Назвал персонажа Кисломордовым или Обрюхатовым и, считай, создал характер. Крайне удобно. Текли по этому течению Тредиаковский, Мольер, Фонвизин, Ломоносов и др. ребята в париках и рисовой муке.
Но рационализм и сухость, пусть торжественная, надоели. Захотелось в душу. А душа — это про чувство. И вот на смену морали приходит сентиментализм. Основа этого течения — слезы и обмороки, потому что, по мнению сентименталистов, иначе показать силу чувств нельзя. Закатил истерику — умеешь любить. Стоишь в сторонке, дырку на шторе изучаешь — равнодушная свинина. Важный герой сентиментализма — природа. Именно на ее материнском лоне происходят различные чувственные эксперименты. Вспомните бедную Лизу, чей последний девственный стон слышали только белки да Эраст. Из авторов здесь у нас Карамзин, Стерн, Жан-Жак Руссо и проч.
Но надрыв тоже в конце концов приелся. Людям захотелось понять, откуда берется чувство. Им понадобилось заглянуть глубже в человеческие потемки. Народ заинтересовался психологизмом. Так возник романтизм. Но, как это часто бывает, чтобы дойти до сути, нужно поболтаться из крайности в крайность. Поэтому романтистов сначала так сильно увлек полудемонический образ главного героя — одинокий, трагичный, но при этом мятущийся и не находящий отрады в этом мире. Типичный лирический герой Лермонтова. Или помните демона Онегина из эротического сна Татьяны? Ну вот он — зазноба дев первой половины XIX века. Над таким героем работали юный Пушкин, Лермонтов, Мериме, Жуковский, Гюго и иже.
Ладно, довольно на сегодня. О реализме, модернизме, постмодернизме и о том, где мы сейчас, расскажу на следующем свидании. Зовите тех, кому литературу сдавать!
Свидимся!
#литература
Для тех, кто не разбирается в литературных течениях, но очень хочет наконец понять, чем сентиментализм отличается от романтизма, читайте этот пост, который я пишу под чашку крепкого чая и вздохи собаки. Конечно, в тесных рамках поста всё это в салфеточном жанре.
Это первая часть, чтобы не борщнуть. Вторая будет на днях.
Начну с классицизма. Классицизм из своего XVIII века мужиками в буклях смотрел назад, в античность, откуда радостно черпал вдохновение. Всё строго. Конфликты — социальные. Вершина всего — разум. Персонажи четенько делятся на добрых и злых. Да, никакой психологии, всё черно-белое: либо отъявленный подлец, либо святой святец. Фамилии — говорящие. Назвал персонажа Кисломордовым или Обрюхатовым и, считай, создал характер. Крайне удобно. Текли по этому течению Тредиаковский, Мольер, Фонвизин, Ломоносов и др. ребята в париках и рисовой муке.
Но рационализм и сухость, пусть торжественная, надоели. Захотелось в душу. А душа — это про чувство. И вот на смену морали приходит сентиментализм. Основа этого течения — слезы и обмороки, потому что, по мнению сентименталистов, иначе показать силу чувств нельзя. Закатил истерику — умеешь любить. Стоишь в сторонке, дырку на шторе изучаешь — равнодушная свинина. Важный герой сентиментализма — природа. Именно на ее материнском лоне происходят различные чувственные эксперименты. Вспомните бедную Лизу, чей последний девственный стон слышали только белки да Эраст. Из авторов здесь у нас Карамзин, Стерн, Жан-Жак Руссо и проч.
Но надрыв тоже в конце концов приелся. Людям захотелось понять, откуда берется чувство. Им понадобилось заглянуть глубже в человеческие потемки. Народ заинтересовался психологизмом. Так возник романтизм. Но, как это часто бывает, чтобы дойти до сути, нужно поболтаться из крайности в крайность. Поэтому романтистов сначала так сильно увлек полудемонический образ главного героя — одинокий, трагичный, но при этом мятущийся и не находящий отрады в этом мире. Типичный лирический герой Лермонтова. Или помните демона Онегина из эротического сна Татьяны? Ну вот он — зазноба дев первой половины XIX века. Над таким героем работали юный Пушкин, Лермонтов, Мериме, Жуковский, Гюго и иже.
Ладно, довольно на сегодня. О реализме, модернизме, постмодернизме и о том, где мы сейчас, расскажу на следующем свидании. Зовите тех, кому литературу сдавать!
Свидимся!
#литература
❤53👍18
Самый краткий и бессовестный гид по литературным течениям
То, о чем школьная учительница если и расскажет, то в подпитии на выпускном.
Итак, часть вторая. Первая вот, выше. Там я писала про классицизм, сентиментализм и романтизм.
Романтизм, несмотря на свое всестороннее очарование, тоже приелся. В конце концов, сколь бы (обожаю частицу бы, как ее ловко можно в любое место определить) привлекательным ни был мрачный герой, людям надоело выковыривать изюмины тайны из мятущегося романтика. Авторы обратили взор на обыденность. Грянул реализм. И растрепал почти весь XIX век.
Обожаю реализм, конечно. Есть где разгуляться, ибо он отзеркаливает живую жизнь во всех ее проявлениях. Герои наконец-то — обыкновенные люди, а не вымытые в уксусе ублюдки или инкрустированные слезами херувимов праведники. Авторы создают индивидуальные образы, но замечают при этом типическое. Например, Обломов уж на что неповторимый персонаж, но Гончаров его детство рисует в типичной сонно-дворянской атмосфере. Или Базаров. Индивидуален, свеж, но при этом образ героя отлично клеится ко всем, кто подавляет чувства разумом. Даже Раскольников, кажущийся ну совсем не от мира сего, вполне отзеркалит какого-нибудь затейника с психозом. Реализм прекрасен в том числе своими открытыми концовками. Как говорил Чехов, в жизни нет закрытых финалов. Пушкин, вовсю пародировавший своим «Онегиным» романтический роман, оглушил читателей реалистической концовкой без конца. Воображаю изумление тогдашней публики. Ну, Пушкин, ну сукин сын!
Реализм — про психологию. Достоевский, Чехов, Толстой, Бальзак, Цвейг, Бунин — матерые психологи. Закрывают гештальты с одного пинка, как сквозняк — форточки.
Но завершился XIX век, начался XX. С ним родилось и новое течение — модернизм. Модернизм, подражая взъерошенной реальности, разошелся на множество поднаправлений, среди которых символизм, акмеизм, футуризм и так далее. Они разные, но все же есть общая жила — попытка авторов нового поколения отринуть надоевший реалистический стиль: «вижу лампочку, пишу о лампочке». Теперь лампочка могла означать любовь, тлен, осень или всё сразу (символизм); быть ясной метафорой, например, искусства (акмеизм); писаться «лампкачка» и болтаться между ног у поэта (футуризм); разбиться спьяну или высветить березку (имажинизм).
Так, я чувствую, что пора заканчивать. Для постмодернизма и метамодернизма оставим воздуха в следующем посте. Делитесь с интеллектуальной публикой, цитируйте соседям, нашептывайте коту.
До скорого!
#литература
То, о чем школьная учительница если и расскажет, то в подпитии на выпускном.
Итак, часть вторая. Первая вот, выше. Там я писала про классицизм, сентиментализм и романтизм.
Романтизм, несмотря на свое всестороннее очарование, тоже приелся. В конце концов, сколь бы (обожаю частицу бы, как ее ловко можно в любое место определить) привлекательным ни был мрачный герой, людям надоело выковыривать изюмины тайны из мятущегося романтика. Авторы обратили взор на обыденность. Грянул реализм. И растрепал почти весь XIX век.
Обожаю реализм, конечно. Есть где разгуляться, ибо он отзеркаливает живую жизнь во всех ее проявлениях. Герои наконец-то — обыкновенные люди, а не вымытые в уксусе ублюдки или инкрустированные слезами херувимов праведники. Авторы создают индивидуальные образы, но замечают при этом типическое. Например, Обломов уж на что неповторимый персонаж, но Гончаров его детство рисует в типичной сонно-дворянской атмосфере. Или Базаров. Индивидуален, свеж, но при этом образ героя отлично клеится ко всем, кто подавляет чувства разумом. Даже Раскольников, кажущийся ну совсем не от мира сего, вполне отзеркалит какого-нибудь затейника с психозом. Реализм прекрасен в том числе своими открытыми концовками. Как говорил Чехов, в жизни нет закрытых финалов. Пушкин, вовсю пародировавший своим «Онегиным» романтический роман, оглушил читателей реалистической концовкой без конца. Воображаю изумление тогдашней публики. Ну, Пушкин, ну сукин сын!
Реализм — про психологию. Достоевский, Чехов, Толстой, Бальзак, Цвейг, Бунин — матерые психологи. Закрывают гештальты с одного пинка, как сквозняк — форточки.
Но завершился XIX век, начался XX. С ним родилось и новое течение — модернизм. Модернизм, подражая взъерошенной реальности, разошелся на множество поднаправлений, среди которых символизм, акмеизм, футуризм и так далее. Они разные, но все же есть общая жила — попытка авторов нового поколения отринуть надоевший реалистический стиль: «вижу лампочку, пишу о лампочке». Теперь лампочка могла означать любовь, тлен, осень или всё сразу (символизм); быть ясной метафорой, например, искусства (акмеизм); писаться «лампкачка» и болтаться между ног у поэта (футуризм); разбиться спьяну или высветить березку (имажинизм).
Так, я чувствую, что пора заканчивать. Для постмодернизма и метамодернизма оставим воздуха в следующем посте. Делитесь с интеллектуальной публикой, цитируйте соседям, нашептывайте коту.
До скорого!
#литература
👍40❤17👏1
Почему искусство — это ты
У термина искусство бесчисленное множество определений. По их количеству его обгоняет только, пожалуй, слово религия. У того уже под тысячу толкований (и амбары полнятся).
Для меня искусство — это некий символический образ, отображающий реальность. В искусстве важна личность творца, но не менее важна и личность наблюдателя. Любопытно, кстати, что даже при отсутствии прямого адресата художник его воображает.
Взять хоть дневник. Казалось бы, дневник уж точно не имеет отношения к символическому воспроизведению действительности. Это некий документ, и пишется только для себя. Но на самом деле личный дневник — такое же художественное произведение, как, допустим, рассказ. Он лишь интерпретация реальности, попытка автора дневника осмыслить ее и себя в ней. То, чем и является любое другое художественное произведение. И как всякая речь — письменная или устная — текст дневника адресован некоему ты. Этого ты и нянчит в воображении автор. Ведь если нет адресата, речь теряет смысл. Но адресат, пусть вымышленный, влияет на речь самым серьезным образом.
Чтобы лучше представить, как адресат меняет речь говорящего, вспомните разговор с маленькими детьми. Даже если убрать разнообразные пуси-сюси, остаются короткие простые фразы, собранные из доступной ребенку лексики. Говорящий может быть сколько угодно доктором каких угодно наук. Главное, он должен доступно объяснить пятилетке, почему кошечке не стыдно ходить без штанов.
Так говорящий подстраивается под слушающего. Пишущий делает то же самое, пусть даже читатель его текста — мнимый и призрачный. В остальных видах искусства история похожая. Художник так или иначе думает о некоем ты.
Короче говоря, реальность, которую изображает творец, есть отражение его бессознательного, помноженное на идею о вымышленном адресате. Но это еще не все. Если появляется адресат реальный, он, знакомясь с произведением, наворачивает на него новые смыслы. Потому что никто — ни ты, ни я — не найдет в произведении того, чего нет в нас самих.
В общем, искусство — это ты, дорогой мой читатель. Ты и твои самые сокровенные чувства.
Поэтому прежде чем, например, обвинять искусство в том, что оно недоучило или недовоспитало, обратитесь к самому себе с вопросом: «Что именно я вижу в произведении?» Возможно, вы узнаете о себе что-то новое. И станете лучше.
#литература
У термина искусство бесчисленное множество определений. По их количеству его обгоняет только, пожалуй, слово религия. У того уже под тысячу толкований (и амбары полнятся).
Для меня искусство — это некий символический образ, отображающий реальность. В искусстве важна личность творца, но не менее важна и личность наблюдателя. Любопытно, кстати, что даже при отсутствии прямого адресата художник его воображает.
Взять хоть дневник. Казалось бы, дневник уж точно не имеет отношения к символическому воспроизведению действительности. Это некий документ, и пишется только для себя. Но на самом деле личный дневник — такое же художественное произведение, как, допустим, рассказ. Он лишь интерпретация реальности, попытка автора дневника осмыслить ее и себя в ней. То, чем и является любое другое художественное произведение. И как всякая речь — письменная или устная — текст дневника адресован некоему ты. Этого ты и нянчит в воображении автор. Ведь если нет адресата, речь теряет смысл. Но адресат, пусть вымышленный, влияет на речь самым серьезным образом.
Чтобы лучше представить, как адресат меняет речь говорящего, вспомните разговор с маленькими детьми. Даже если убрать разнообразные пуси-сюси, остаются короткие простые фразы, собранные из доступной ребенку лексики. Говорящий может быть сколько угодно доктором каких угодно наук. Главное, он должен доступно объяснить пятилетке, почему кошечке не стыдно ходить без штанов.
Так говорящий подстраивается под слушающего. Пишущий делает то же самое, пусть даже читатель его текста — мнимый и призрачный. В остальных видах искусства история похожая. Художник так или иначе думает о некоем ты.
Короче говоря, реальность, которую изображает творец, есть отражение его бессознательного, помноженное на идею о вымышленном адресате. Но это еще не все. Если появляется адресат реальный, он, знакомясь с произведением, наворачивает на него новые смыслы. Потому что никто — ни ты, ни я — не найдет в произведении того, чего нет в нас самих.
В общем, искусство — это ты, дорогой мой читатель. Ты и твои самые сокровенные чувства.
Поэтому прежде чем, например, обвинять искусство в том, что оно недоучило или недовоспитало, обратитесь к самому себе с вопросом: «Что именно я вижу в произведении?» Возможно, вы узнаете о себе что-то новое. И станете лучше.
#литература
❤29👍9🔥1
Постмодернизм и метамодернизм. Творец мёртв. Борьба искренности с постиронией
Это последняя, третья часть, рассказа о литературных течениях. Первая тут, вторая здесь.
Если авторы эпох классицизма, романтизма, реализма и модернизма пытались разобраться в сущности бытия, чтобы нацедить из него смысла жизни, то начиная примерно со второй четверти XX века они это дело бросают.
Идут войны, беснуются революции; история пестует гения, чей мрачный образ выкристаллизуется в лике диктатора. Всё это безумие невозможно понять без вывиха нервной системы. Поэтому тексты постмодернистов не описывают реальность — она слишком абсурдна — а как бы создают ее заново, но через творения предшествующих эпох. Отсюда в постмодернистских произведениях огромное количество аллюзий и цитат. Нельзя понять «Парфюмера» Зюскенда, «Улисса» Джойса или романы нашего Пелевина без начитанности и, как говорят живописцы, насмотренности. Точнее, понять можно, но только сюжетно. Хотя и сюжеты в постмодернистких текстах часто фрагментарны или вообще вывернуты наизнанку.
Главное оружие постмодерниста, как и любого, кто лишен надежды, — ирония. Авторы иронизируют над всем, включая сам текст, словно пытаясь внушить читателю тщетность поиска какого-либо смыла. Постмодернистский текст изворотлив, речист, насмешлив и карикатурен. Потому что реальность в глазах автора — карикатура на самое себя. Творец умер, текст творит себя сам, иногда при помощи читателя (правда, это всё равно не имеет смысла). Герой постмодернизма — это такой антигерой. Он ничего не ищет, ничего не ждет и всё отрицает. Он как бы путешествует по тексту, являясь сразу и творцом и творением. Впрочем, до такого перекрестия еще Пушкин в «Евгении Онегине» допёр. Вспомните, как альтер эго поэта — вымышленный герой-лирик — дружит с Онегиным и читает письмо Татьяны. В общем, Пушкина и там и тут передают.
Что касается нашего с вами времени, то с точки зрения литературного течения его описывают как метамодернизм, авторы которого провозглашают «конец истории».
Суть метамодернизма — колебание от постмодернистской иронии и желания всё обратить в фарс к искренности и новой надежде на возрождение. Но это колебание всё равно не приводит к балансу, потому что — и вы сами, думаю, видите это в культуре — когда восторг дорастает до фанатизма, рационализм направляет его обратно к иронии; но тут же ирония колеблется в сторону апатии, и тогда рационализм пинает ее обратно к полюсу фанатизма. Именно на этих качельках «ирония — искренность» куражится термин «постирония». Постирония — такая ирония, которую сложно или невозможно отличить от серьезности.
Примеры метамодернистских текстов: Уоллес «Бесконечная шутка», Янагихара «Маленькая жизнь», Поляринов «Центр тяжести». (Я не читала, поэтому не знаю, хороши или плохи эти произведения.)
В общем, если чуть проще: мир метамодернизма обречен на катастрофу, но всё равно полон надежды. Как оно дальше пойдет — увидим.
А как вы думаете, этот текст к какому течению можно отнести? :)
#литература
Это последняя, третья часть, рассказа о литературных течениях. Первая тут, вторая здесь.
Если авторы эпох классицизма, романтизма, реализма и модернизма пытались разобраться в сущности бытия, чтобы нацедить из него смысла жизни, то начиная примерно со второй четверти XX века они это дело бросают.
Идут войны, беснуются революции; история пестует гения, чей мрачный образ выкристаллизуется в лике диктатора. Всё это безумие невозможно понять без вывиха нервной системы. Поэтому тексты постмодернистов не описывают реальность — она слишком абсурдна — а как бы создают ее заново, но через творения предшествующих эпох. Отсюда в постмодернистских произведениях огромное количество аллюзий и цитат. Нельзя понять «Парфюмера» Зюскенда, «Улисса» Джойса или романы нашего Пелевина без начитанности и, как говорят живописцы, насмотренности. Точнее, понять можно, но только сюжетно. Хотя и сюжеты в постмодернистких текстах часто фрагментарны или вообще вывернуты наизнанку.
Главное оружие постмодерниста, как и любого, кто лишен надежды, — ирония. Авторы иронизируют над всем, включая сам текст, словно пытаясь внушить читателю тщетность поиска какого-либо смыла. Постмодернистский текст изворотлив, речист, насмешлив и карикатурен. Потому что реальность в глазах автора — карикатура на самое себя. Творец умер, текст творит себя сам, иногда при помощи читателя (правда, это всё равно не имеет смысла). Герой постмодернизма — это такой антигерой. Он ничего не ищет, ничего не ждет и всё отрицает. Он как бы путешествует по тексту, являясь сразу и творцом и творением. Впрочем, до такого перекрестия еще Пушкин в «Евгении Онегине» допёр. Вспомните, как альтер эго поэта — вымышленный герой-лирик — дружит с Онегиным и читает письмо Татьяны. В общем, Пушкина и там и тут передают.
Что касается нашего с вами времени, то с точки зрения литературного течения его описывают как метамодернизм, авторы которого провозглашают «конец истории».
Суть метамодернизма — колебание от постмодернистской иронии и желания всё обратить в фарс к искренности и новой надежде на возрождение. Но это колебание всё равно не приводит к балансу, потому что — и вы сами, думаю, видите это в культуре — когда восторг дорастает до фанатизма, рационализм направляет его обратно к иронии; но тут же ирония колеблется в сторону апатии, и тогда рационализм пинает ее обратно к полюсу фанатизма. Именно на этих качельках «ирония — искренность» куражится термин «постирония». Постирония — такая ирония, которую сложно или невозможно отличить от серьезности.
Примеры метамодернистских текстов: Уоллес «Бесконечная шутка», Янагихара «Маленькая жизнь», Поляринов «Центр тяжести». (Я не читала, поэтому не знаю, хороши или плохи эти произведения.)
В общем, если чуть проще: мир метамодернизма обречен на катастрофу, но всё равно полон надежды. Как оно дальше пойдет — увидим.
А как вы думаете, этот текст к какому течению можно отнести? :)
#литература
👍18❤6🔥4
Читать Уистена Одена для меня — словно бы читать Бродского из другой реальности: слова повторяют те же очертания комнаты, в которой изнутри заперт человек — поэт ли, влюбленный ли, а может, просто сумасшедший. И всё это под звуки саксофона, поезда, опадающей листвы или переклички телефонных гудков и мольбы — ну подними наконец трубку. Словно бы читать Бродского, но только на другом языке.
Есть поэзия музыкальная, как у Фета; есть живописная, как у Пастернака; есть архитектурная, как у Маяковского; есть театральные стихи Фроста; а есть артхаусный кинематограф Одена, где режиссер подглядывает за героями, которым снится любовь.
Да, стихи Одена больше про любовь, чем про смерть. (Хотя второе чаще всего выступает мерилом первого.) И вот на ум мне опять приходит Бродский, который не только ритмически и композиционно похож на Одена, но тоже, возводя пространственные и временные метафоры (вроде той вещи, что сходит на конус, или плоского пространства, что способно лишь пылиться), говорит на самом деле только о любви, смерти и их встрече — конечного с бесконечным. А что из этого — любовь или смерть — конечно, остается только рассуждать, надсаживая нервы.
I thought that love would last forever: I was wrong.
Еще Оден ироничен, и ирония его взрыхляет возвышенный пафос, что неизбежно выступает там, где скрещиваются вечные темы. Поэт понял: нельзя серьезно говорить о любви или смерти, не убаюкивая при этом себя и читателя. Серьезность тона, когда речь идет о любви и смерти, годится разве что врачу да правоведу.
Some say that love's a little boy,
And some say it's a bird,
Some say it makes the world go round,
Some say that's absurd,
And when I asked the man next-door,
Who looked as if he knew,
His wife got very cross indeed,
And said it wouldn't do.
В общем, Оден повис у меня на губах так же, как обычно повисает Бродский — неутомимо и привязчиво, сродни юному любовнику во время тайного свидания.
И вот вам еще пара строф:
Time will say nothing but I told you so,
Time only knows the price we have to pay;
If I could tell you I would let you know.
If we should weep when clowns put on their show,
If we should stumble when musicians play,
Time will say nothing but I told you so.
#литература
Есть поэзия музыкальная, как у Фета; есть живописная, как у Пастернака; есть архитектурная, как у Маяковского; есть театральные стихи Фроста; а есть артхаусный кинематограф Одена, где режиссер подглядывает за героями, которым снится любовь.
Да, стихи Одена больше про любовь, чем про смерть. (Хотя второе чаще всего выступает мерилом первого.) И вот на ум мне опять приходит Бродский, который не только ритмически и композиционно похож на Одена, но тоже, возводя пространственные и временные метафоры (вроде той вещи, что сходит на конус, или плоского пространства, что способно лишь пылиться), говорит на самом деле только о любви, смерти и их встрече — конечного с бесконечным. А что из этого — любовь или смерть — конечно, остается только рассуждать, надсаживая нервы.
I thought that love would last forever: I was wrong.
Еще Оден ироничен, и ирония его взрыхляет возвышенный пафос, что неизбежно выступает там, где скрещиваются вечные темы. Поэт понял: нельзя серьезно говорить о любви или смерти, не убаюкивая при этом себя и читателя. Серьезность тона, когда речь идет о любви и смерти, годится разве что врачу да правоведу.
Some say that love's a little boy,
And some say it's a bird,
Some say it makes the world go round,
Some say that's absurd,
And when I asked the man next-door,
Who looked as if he knew,
His wife got very cross indeed,
And said it wouldn't do.
В общем, Оден повис у меня на губах так же, как обычно повисает Бродский — неутомимо и привязчиво, сродни юному любовнику во время тайного свидания.
И вот вам еще пара строф:
Time will say nothing but I told you so,
Time only knows the price we have to pay;
If I could tell you I would let you know.
If we should weep when clowns put on their show,
If we should stumble when musicians play,
Time will say nothing but I told you so.
#литература
❤21👍11💩1
Сароян, или проживание жизнью
Я проснулась в четыре утра. Мне не спалось. Не спалось причем самым мерзопакостным образом, когда и встать сил нет, и лежать муторно. То комкая, то натягивая одеяло (в таком состоянии всё кажется отвратительным и всё терзает — от мыслей до складчатости покрывал), я перебирала в голове тексты, которые сейчас могли бы меня утешить.
В скором времени Уильям Сароян лежал рядом в виде электрического текста. Я читала рассказ «Званый вечер». О писателе, переживающем пресловутый (это слово следует писать дважды) кризис среднего возраста. От званого в рассказе — только название и кульминация, помещенная, кстати, в самый конец. Туда, где герой встречается со своим повзрослевшим сыном, который понял главную мысль всех произведений своего отца: когда человек не чувствует и не знает себя и окружающих, он не проживает жизнь, но жизнь проживает его. На такое проживание жизнью, сквозь которую лениво протискивает свое располневшее тело главный герой, его сын отвечает собственной первой книгой под названием «Да». Очевидно, в ответ всем «нет». В этом рассказе вообще много внимания уделено говорящим в лоб названиям.
В общем, мои чаяния уснуть не сбылись, но зато ожидания оправдались. Сароян со всей своей внешней простотой, так ценимой Довлатовым, со всеми диалогами мимо диалогов, присвоенными Вуди Алленом, утешил меня ранним утром в понедельник, девятого января.
#литература
Я проснулась в четыре утра. Мне не спалось. Не спалось причем самым мерзопакостным образом, когда и встать сил нет, и лежать муторно. То комкая, то натягивая одеяло (в таком состоянии всё кажется отвратительным и всё терзает — от мыслей до складчатости покрывал), я перебирала в голове тексты, которые сейчас могли бы меня утешить.
В скором времени Уильям Сароян лежал рядом в виде электрического текста. Я читала рассказ «Званый вечер». О писателе, переживающем пресловутый (это слово следует писать дважды) кризис среднего возраста. От званого в рассказе — только название и кульминация, помещенная, кстати, в самый конец. Туда, где герой встречается со своим повзрослевшим сыном, который понял главную мысль всех произведений своего отца: когда человек не чувствует и не знает себя и окружающих, он не проживает жизнь, но жизнь проживает его. На такое проживание жизнью, сквозь которую лениво протискивает свое располневшее тело главный герой, его сын отвечает собственной первой книгой под названием «Да». Очевидно, в ответ всем «нет». В этом рассказе вообще много внимания уделено говорящим в лоб названиям.
В общем, мои чаяния уснуть не сбылись, но зато ожидания оправдались. Сароян со всей своей внешней простотой, так ценимой Довлатовым, со всеми диалогами мимо диалогов, присвоенными Вуди Алленом, утешил меня ранним утром в понедельник, девятого января.
#литература
❤44👍17✍1💩1