То, что вы хотели узнать о литературных течениях, но боялись спросить школьную учительницу

Для тех, кто не разбирается в литературных течениях, но очень хочет наконец понять, чем сентиментализм отличается от романтизма, читайте этот пост, который я пишу под чашку крепкого чая и вздохи собаки. Конечно, в тесных рамках поста всё это в салфеточном жанре.

Это первая часть, чтобы не борщнуть. Вторая будет на днях.

Начну с классицизма. Классицизм из своего XVIII века мужиками в буклях смотрел назад, в античность, откуда радостно черпал вдохновение. Всё строго. Конфликты — социальные. Вершина всего — разум. Персонажи четенько делятся на добрых и злых. Да, никакой психологии, всё черно-белое: либо отъявленный подлец, либо святой святец. Фамилии — говорящие. Назвал персонажа Кисломордовым или Обрюхатовым и, считай, создал характер. Крайне удобно. Текли по этому течению Тредиаковский, Мольер, Фонвизин, Ломоносов и др. ребята в париках и рисовой муке.

Но рационализм и сухость, пусть торжественная, надоели. Захотелось в душу. А душа — это про чувство. И вот на смену морали приходит сентиментализм. Основа этого течения — слезы и обмороки, потому что, по мнению сентименталистов, иначе показать силу чувств нельзя. Закатил истерику — умеешь любить. Стоишь в сторонке, дырку на шторе изучаешь — равнодушная свинина. Важный герой сентиментализма — природа. Именно на ее материнском лоне происходят различные чувственные эксперименты. Вспомните бедную Лизу, чей последний девственный стон слышали только белки да Эраст. Из авторов здесь у нас Карамзин, Стерн, Жан-Жак Руссо и проч.

Но надрыв тоже в конце концов приелся. Людям захотелось понять, откуда берется чувство. Им понадобилось заглянуть глубже в человеческие потемки. Народ заинтересовался психологизмом. Так возник романтизм. Но, как это часто бывает, чтобы дойти до сути, нужно поболтаться из крайности в крайность. Поэтому романтистов сначала так сильно увлек полудемонический образ главного героя — одинокий, трагичный, но при этом мятущийся и не находящий отрады в этом мире. Типичный лирический герой Лермонтова. Или помните демона Онегина из эротического сна Татьяны? Ну вот он — зазноба дев первой половины XIX века. Над таким героем работали юный Пушкин, Лермонтов, Мериме, Жуковский, Гюго и иже.

Ладно, довольно на сегодня. О реализме, модернизме, постмодернизме и о том, где мы сейчас, расскажу на следующем свидании. Зовите тех, кому литературу сдавать!

Свидимся!

#литература

Самый краткий и бессовестный гид по литературным течениям

То, о чем школьная учительница если и расскажет, то в подпитии на выпускном.

Итак, часть вторая. Первая вот, выше. Там я писала про классицизм, сентиментализм и романтизм.

Романтизм, несмотря на свое всестороннее очарование, тоже приелся. В конце концов, сколь бы (обожаю частицу бы, как ее ловко можно в любое место определить) привлекательным ни был мрачный герой, людям надоело выковыривать изюмины тайны из мятущегося романтика. Авторы обратили взор на обыденность. Грянул реализм. И растрепал почти весь XIX век.

Обожаю реализм, конечно. Есть где разгуляться, ибо он отзеркаливает живую жизнь во всех ее проявлениях. Герои наконец-то — обыкновенные люди, а не вымытые в уксусе ублюдки или инкрустированные слезами херувимов праведники. Авторы создают индивидуальные образы, но замечают при этом типическое. Например, Обломов уж на что неповторимый персонаж, но Гончаров его детство рисует в типичной сонно-дворянской атмосфере. Или Базаров. Индивидуален, свеж, но при этом образ героя отлично клеится ко всем, кто подавляет чувства разумом. Даже Раскольников, кажущийся ну совсем не от мира сего, вполне отзеркалит какого-нибудь затейника с психозом. Реализм прекрасен в том числе своими открытыми концовками. Как говорил Чехов, в жизни нет закрытых финалов. Пушкин, вовсю пародировавший своим «Онегиным» романтический роман, оглушил читателей реалистической концовкой без конца. Воображаю изумление тогдашней публики. Ну, Пушкин, ну сукин сын!

Реализм — про психологию. Достоевский, Чехов, Толстой, Бальзак, Цвейг, Бунин — матерые психологи. Закрывают гештальты с одного пинка, как сквозняк — форточки.

Но завершился XIX век, начался XX. С ним родилось и новое течение — модернизм. Модернизм, подражая взъерошенной реальности, разошелся на множество поднаправлений, среди которых символизм, акмеизм, футуризм и так далее. Они разные, но все же есть общая жила — попытка авторов нового поколения отринуть надоевший реалистический стиль: «вижу лампочку, пишу о лампочке». Теперь лампочка могла означать любовь, тлен, осень или всё сразу (символизм); быть ясной метафорой, например, искусства (акмеизм); писаться «лампкачка» и болтаться между ног у поэта (футуризм); разбиться спьяну или высветить березку (имажинизм).

Так, я чувствую, что пора заканчивать. Для постмодернизма и метамодернизма оставим воздуха в следующем посте. Делитесь с интеллектуальной публикой, цитируйте соседям, нашептывайте коту.

До скорого!

#литература

Почему искусство — это ты

У термина искусство бесчисленное множество определений. По их количеству его обгоняет только, пожалуй, слово религия. У того уже под тысячу толкований (и амбары полнятся).

Для меня искусство — это некий символический образ, отображающий реальность. В искусстве важна личность творца, но не менее важна и личность наблюдателя. Любопытно, кстати, что даже при отсутствии прямого адресата художник его воображает.

Взять хоть дневник. Казалось бы, дневник уж точно не имеет отношения к символическому воспроизведению действительности. Это некий документ, и пишется только для себя. Но на самом деле личный дневник — такое же художественное произведение, как, допустим, рассказ. Он лишь интерпретация реальности, попытка автора дневника осмыслить ее и себя в ней. То, чем и является любое другое художественное произведение. И как всякая речь — письменная или устная — текст дневника адресован некоему ты. Этого ты и нянчит в воображении автор. Ведь если нет адресата, речь теряет смысл. Но адресат, пусть вымышленный, влияет на речь самым серьезным образом.

Чтобы лучше представить, как адресат меняет речь говорящего, вспомните разговор с маленькими детьми. Даже если убрать разнообразные пуси-сюси, остаются короткие простые фразы, собранные из доступной ребенку лексики. Говорящий может быть сколько угодно доктором каких угодно наук. Главное, он должен доступно объяснить пятилетке, почему кошечке не стыдно ходить без штанов.

Так говорящий подстраивается под слушающего. Пишущий делает то же самое, пусть даже читатель его текста — мнимый и призрачный. В остальных видах искусства история похожая. Художник так или иначе думает о некоем ты.

Короче говоря, реальность, которую изображает творец, есть отражение его бессознательного, помноженное на идею о вымышленном адресате. Но это еще не все. Если появляется адресат реальный, он, знакомясь с произведением, наворачивает на него новые смыслы. Потому что никто — ни ты, ни я — не найдет в произведении того, чего нет в нас самих.

В общем, искусство — это ты, дорогой мой читатель. Ты и твои самые сокровенные чувства.

Поэтому прежде чем, например, обвинять искусство в том, что оно недоучило или недовоспитало, обратитесь к самому себе с вопросом: «Что именно я вижу в произведении?» Возможно, вы узнаете о себе что-то новое. И станете лучше.

#литература

Отрыла мой старенький иронический рассказик.
Даже не рассказик, а пародию на дневниковую запись.

29 марта

Отвратительный денёк. Гадостный, мерзейший. Проснулся с головной болью, и что самое обидное, вчера не притрагивался. И позавчера. Две недели уже не притрагиваюсь. А всё из-за заказа, который всё равно попадёт в руки бездарности, ничего в живописи не смыслящей. Для врага искусства тружусь! Этот индюк притащился с утра, хотя я ему уже сто раз говорил, что встаю не раньше полудня. Начал своей фрикаделистой рожей тыкаться в холст. Слюной брызжет, как будто сейчас набросится на картину и проглотит. Отвратительно! Думает, раз он платит деньги, то имеет право своей промасленной щекой о полотно тереться. Я ему говорю: Федор Денисович (самовар ты кустодиевский!), вы отойдите подальше, взгляните со стороны, позволяет же мастерская. А он только своими толстыми губищами шлепает, возится у холста, пыхтит, ручонки-бочонки потирает, и не отвечает ничего: мол, что с тобой, вошью, разговаривать?

Я уже извелся весь. Стою рядом с ним, и так выпить хочется! Но обещал себе: пока с этой проклятой картиной не закончу и не вручу её этому фаршированному бегемоту — не притронусь! Наконец этот одышливый слон отошёл от холста, покрутил головой, платочком испарину на лысине промокнул (ещё бы, это ж какое моральное и физическое напряжение — искусство переваривать, это тебе не икру с ножа жрать, рулет ты из сала!) и говорит на выдохе: «Ты, Лёня, свою работу знаешь. Но колора маловато. Арбузы какие-то бледные получаются, синюшные. А ты в них — цвета, цвета! Красного подбавь. Не мне тебя учить».

Красного!

Подбавь!

Крови он моей хочет, не иначе…

Да чтобы тебе было известно, Федор Денисович, шницель ты напыщенный, ветродуй плешивый, не бывает в живописи красного! Есть кадмий, краплак, есть английская красная, а есть индийская. И так далее. Есть тёплое и холодное, наконец! Синюшные… И для такого бездаря, для эдакой посредственности я тут извиваюсь перед мольбертом целыми днями, к коньяку не притрагиваюсь, арбузы для него прописываю. Потому что душа его, видите ли, духовной пищи алкает! Гусь в пасть не пролазит без культурной закуси. Тьфу, плебейство!

Пойду, полежу немного. Хватит… умаялся.

Полежать не получилось. Без конца все звонят, тащатся, задают какие-то вопросы глупые. Отвратительный денёк никак не закончится. Звонил Потаскушкин, приглашал посмотреть на финальный вариант его «Беса». Послал. Потаскушкин как скульптор — совершеннейший бездарь. С ним только пить получается. Но я дал себе слово, я не пью.

Нужно покаяться. Лизнул немного. Буквально чуть-чуть. Думаю позвонить Потаскушкину. Ну и что, что ночь уже, он всё равно не спит. Он же скульптор, хоть и дерьмовый. А мне нужно излиться кому-то, а то слишком много кислоты во мне. Завел же меня, дрянь такая, этот свиномяс нарумяненный, гусь жирокрылый!

Потаскушкин, потаскун ощипанный, трубку не берет! Ну, ничего, сам справлюсь. В конце концов, я всегда знаю, куда излиться! Держись, морда коровья! Через неделю припрёшься — накормлю тебя пунцовыми арбузами!

#рассказ

Постмодернизм и метамодернизм. Творец мёртв. Борьба искренности с постиронией

Это последняя, третья часть, рассказа о литературных течениях. Первая тут, вторая здесь.

Если авторы эпох классицизма, романтизма, реализма и модернизма пытались разобраться в сущности бытия, чтобы нацедить из него смысла жизни, то начиная примерно со второй четверти XX века они это дело бросают.

Идут войны, беснуются революции; история пестует гения, чей мрачный образ выкристаллизуется в лике диктатора. Всё это безумие невозможно понять без вывиха нервной системы. Поэтому тексты постмодернистов не описывают реальность — она слишком абсурдна — а как бы создают ее заново, но через творения предшествующих эпох. Отсюда в постмодернистских произведениях огромное количество аллюзий и цитат. Нельзя понять «Парфюмера» Зюскенда, «Улисса» Джойса или романы нашего Пелевина без начитанности и, как говорят живописцы, насмотренности. Точнее, понять можно, но только сюжетно. Хотя и сюжеты в постмодернистких текстах часто фрагментарны или вообще вывернуты наизнанку.

Главное оружие постмодерниста, как и любого, кто лишен надежды, — ирония. Авторы иронизируют над всем, включая сам текст, словно пытаясь внушить читателю тщетность поиска какого-либо смыла. Постмодернистский текст изворотлив, речист, насмешлив и карикатурен. Потому что реальность в глазах автора — карикатура на самое себя. Творец умер, текст творит себя сам, иногда при помощи читателя (правда, это всё равно не имеет смысла). Герой постмодернизма — это такой антигерой. Он ничего не ищет, ничего не ждет и всё отрицает. Он как бы путешествует по тексту, являясь сразу и творцом и творением. Впрочем, до такого перекрестия еще Пушкин в «Евгении Онегине» допёр. Вспомните, как альтер эго поэта — вымышленный герой-лирик — дружит с Онегиным и читает письмо Татьяны. В общем, Пушкина и там и тут передают.

Что касается нашего с вами времени, то с точки зрения литературного течения его описывают как метамодернизм, авторы которого провозглашают «конец истории».

Суть метамодернизма — колебание от постмодернистской иронии и желания всё обратить в фарс к искренности и новой надежде на возрождение. Но это колебание всё равно не приводит к балансу, потому что — и вы сами, думаю, видите это в культуре — когда восторг дорастает до фанатизма, рационализм направляет его обратно к иронии; но тут же ирония колеблется в сторону апатии, и тогда рационализм пинает ее обратно к полюсу фанатизма. Именно на этих качельках «ирония — искренность» куражится термин «постирония». Постирония — такая ирония, которую сложно или невозможно отличить от серьезности.

Примеры метамодернистских текстов: Уоллес «Бесконечная шутка», Янагихара «Маленькая жизнь», Поляринов «Центр тяжести». (Я не читала, поэтому не знаю, хороши или плохи эти произведения.)

В общем, если чуть проще: мир метамодернизма обречен на катастрофу, но всё равно полон надежды. Как оно дальше пойдет — увидим.

А как вы думаете, этот текст к какому течению можно отнести? :)

#литература

Июль почти уперся в середину. Я совсем потеряла власть над временем. Раньше его было много. Оно окружало меня, раздавалось, как небо — безграничное, неоглядное. В котором, если не зацепишься глазом за лопасть ветряка или птицу, можно захлебнуться.

Теперь время — коробок спичек. Карманный предмет, не более. Оглядываясь на календарь, я ощупываю этот коробок. И еще я всегда слышу, как погремушечно-мягко он гремит. Почти усыпляюще. Там еще много спичек, много дней, но я ношу его в своем кармане и больше не боюсь захлебнуться, если вовремя не ухвачусь за координату в бесконечности.

Я хотела отыскать одно фото моего отца. Помню, что оно сохранилось в старой жежешке, которая давно заколочена досками. (Такая у меня, двадцатилетней, была протолиткондитерская.) Зашла туда, в эту залитую лаком и обвязанную лентами почти уже музейную комнату, нашла то фото и еще множество монологов отца, которые я записывала за ним. Сейчас, спустя два года после его смерти, я как-то покорно, почти обреченно радуюсь, что делала эти записи. Обреченно — потому что их больно читать. Радуюсь, потому что нахожу там то, что было моим отцом и что стало в итоге мной. В этом смысле он перекинул себя через собственную смерть.

Он втайне гордился, зная, что в моем блоге есть тег «батя», хотя шутил, что записывают только за великими философами.

Мой отец не был философом, не был великим, но иногда вставал недвижно, как рыбка в аквариуме, и выдавал такую фразу, что я тотчас мысленно делала ее оттиск и потом отливала в тексте.

Он не был философом, мой отец, и не был великим, но он был моим отцом. И у него тоже сначала было небо, скукожившееся потом в коробок. Только вот спички он быстро растратил.

— Мне тоже не всегда нравилось, когда взрослые внушения делали, но я старался прислушиваться. Вот, помню, только работать начал, в цехе уселся жопой на верстак, сижу, ногами болтаю. Подходит работяга лет сорока, говорит, нельзя на верстаке сидеть, это рабочее место, святое.

И я понял, что это святое! И больше жопой на верстак не садился!

Невероятный по сложности телескоп «Джеймс Уэбб» передал на Землю первые снимки сверхглубокого космоса. На некоторых из них настолько далекие объекты, что мы их видим такими, какими они были 4,6 млрд лет назад, то есть ещё до появления нашей планеты. Черт, благодаря науке мы смогли разглядеть то, что находится в непостижимой разумом древности. Благодаря людям, которые способны мыслить и творить.

Когда я смотрела на эти снимки и пыталась представить себе вселенную, в которой от моей Земли — только блуждающее в пространстве вещество, под черепом липкой параллелью шли мысли о войне. В том смысле, что телескоп, смотрящий в такое чудовищно далёкое прошлое, и танк — собраны руками человеческими. В наставленном на человека автомате и в нацеленном на туманность телескопе один и тот же импульс — импульс действия. Только задачи разные. Уничтожить — создать. Разрушить — постичь.

Как же так вышло, что у нас, у человечества, хватает ума, ресурса и любопытства, чтобы нырять во вселенную, ещё не знавшую Земли, и не хватает, чтобы не уничтожать жизнь?

Друзья, я всей душой радею за просвещение. Это то, что развивает умение мыслить, творить и помогает оставаться человеком даже в вареве полного расчеловечивания. Смотрите, каких классных курсов на разные гуманитарные темы показывают. Я зашла и залипла.

Информационный шум заглушает наши собственные голоса, растворяя их в потоке бесконечной ленты новостей. Но в любое время находятся люди, которых хочется слушать и слышать: они говорят о том, что важно и актуально всегда. Их речь — большой дар и редкость. Сохранить её и познакомить с ней ищущих глубокого, не поверхностного знания людей — наша задача.

На сайте magisteria.ru вы услышите тех, кто может стать вашими проводниками на ключевых направлениях гуманитарного знания. Мы записываем курсы университетского уровня о литературе, истории, философии, психологии, находим неожиданные междисциплинарные решения и всегда рады новым друзьям, с которыми можно говорить на серьезные и непреходящие темы.

А ещё у нас есть уютный телеграм-канал с ненавязчивой атмосферой.

Почему русские за границей живут обособленно

Сразу скажу: я никого не хочу обидеть или оскорбить этим текстом. Ни тех, кто живет в России, ни тех, кто эмигрировал. Я пишу это эссе, чтобы лучше понять самое себя. Понять, какой я была до переезда в Канаду, как изменилась после. Понять, почему все устроено так, как устроено.

Думаю, даже те, кто никогда не интересовался темой эмиграции, слышали, что за рубежом не существует русского сообщества. Есть чайнатауны, еврейские общины, корейские кварталы, маленькие италии и так далее по глобусу. Но бывшие россияне, привычные к обособленности за стенами из бетона и пяти слоев обоев, — и я сама так жила 30 лет — и в новом мире продолжают избегать общения с земляками.

Перед отъездом я сделала две главные вещи: проработала тему эмиграции в терапии, чтобы понимать, от чего я отказываюсь, но что хочу и могу получить взамен; и попыталась завести знакомства с русскоговорящими людьми из Канады.

Это очень важно. Социальные связи — это то, что помогло нам, как виду, выжить. Я думаю, в той или иной степени каждый чувствует, что ему нужен другой. Как сказал Лемм, человеку нужен не космос, а человек.

Уже приехав в Канаду, я размечталась, что мне удастся собрать вокруг единомышленников и просто тех, кого, как и меня, пугает новая среда. Но отсутствие у бывших россиян навыка кооперироваться, их привычные сопротивления и, безусловно, ковид обесточили мои грезы.

Россияне плохо умеют сотрудничать. За этим много причин. Одна из них звучит примерно так: если я буду сотрудничать, мне придется признать сильные стороны другого и собственные слабые. (Потому что, если бы человек умел всё, ему бы и сотрудничать не нужно было.) А признать, что кто-то в чем-то лучше, для многих непереносимо.

Другая причина страха россиянина перед россиянином закопана у корней черно-белого мышления. Все бывшие соотечественники воспринимаются как мошенники или просто нечистоплотные люди, алчущие только обмишурить новоприбывшего эмигранта. Это либо проекция (т.е. я сам не прочь бы так), либо интроект (мне сказали, что россияне плохие, и я поверил). Черно-белое мышление чревато. Сам человек при этом словно бы отказывается от части своей идентичности, потому что раз россияне плохие — я тоже плохой, значит, я не хочу быть россиянином. Отсюда, кстати, такой эффект, когда человек, уже много лет проживший за границей, постоянно погружен в новостной фон родного отечества. Это происходит потому, что он не смог себя принять, а принять-то хочется. И вот он держится за пуповину, при этом всячески пытаясь ее спрятать — прежде всего от себя.

Я все еще надеюсь, что русские люди смогут преодолеть стыд, страх быть обманутым, собственное желание поживиться за счет уязвимого, и начнут сотрудничать. Не мочить, не рвать последние жилы в потугах стать успешнее кого-то, а именно сотрудничать. Помогать другому и не бояться принимать помощь.

От сотрудничества выигрывают все. Может, однажды разрозненные эмигранты, говорящие на моем родном и любимом языке, это поймут, перестанут завидовать евреям или индийцам, у которых — ты глянь — уже по дому и по две тачки, и соберутся вместе. Тогда будем считать, что рана залечена.

А вы уверены, что в вашей комнате не сидит посторонний?

О ненадежности сознания

Мы многого не осознаем. А то, что осознаем, по большей части является нашей проекцией. Т.е. мы определяем предмет через собственное восприятие этого предмета. В разных культурах, например, люди могут по-разному воспринимать цвета, звуки или даже пространство.

Сам собой, разумеется, всплывает извечный вопрос про реальность реальности. Но ответить на него невозможно, а вот утопнуть в метафизике — запросто.

В общем, и так понятно, что сознание не самая надежная штука. Но ведь оно еще и способно отключаться, переставая видеть то, что ему не хочется. Есть, например, психогенная слепота: человек теряет зрение только потому, что не желает чего-то видеть или запрещает себе это делать.

Про запрет видеть есть классный эксперимент, уже многократно воспроизведённый.

Человеку под гипнозом дают установку не видеть одного из людей в комнате (назову «запретного» персонажа для простоты Фёдор Фёдорычем). Потом испытуемого «будят» и просят перечислить, кого он видит. Он называет всех, кроме Фёдор Фёдорыча. После испытуемому предлагают прогуляться по комнате. Он бродит, но тут на его пути встает Фёдор Фёдорыч. Особенно любопытно то, что испытуемый по-прежнему его не видит, но, ощущая чье-то присутствие на каких-то более примитивных уровнях, не пытается сквозь него пройти.

В этот момент в психике возникает конфликт: сознанию «нельзя» видеть Фёдор Фёдорыча, но бессознательное «понимает», что он тут есть. Этот конфликт неразрешим. Психика схлопывается, и товарищ испытуемый уже сам по себе уезжает назад в транс.

Подобного рода запреты мы сами себе регулярно даем. Поэтому не видим или не слышим того, что, по мнению нашей психики, представляет для нас угрозу. Это чаще всего сильные желания. Такие сильные, что пугают до чертей. Проще их подавить, а объект желания, например, перестать видеть.

Царь Эдип ведь недаром себя ослепил.

Вот так я мягонько вплела литературу в пост про психологию. Как же хорошо, как же оладушково.

#психология

Чтоб уши не вяли: как говорить красивее и всем нравиться (бесплатно, без регистрации и перечитывания велеречивых классиков в пенсне, хотя я вообще-то за последнее)

Вот пишет человек: «Мне не нравится, как я говорю, а я хочу, чтобы меня было приятно слушать». (Звучит, однако, как начало приправленного рекламой поста.)

Давайте разбираться, отвечаю. Потому что под этим запросом может быть что угодно, кроме непосредственно необходимости улучшить речь. Тут и желание разложить мысли по полочкам, и потребность нравиться людям. Кто-то вообще приходит больше за психологической поддержкой. (У меня есть несколько клиентов, с которыми мы через анализ текстов разбираемся с собой и ищем способы обходиться с реальностью.)

Как бы то ни было, любые хороводы вокруг и внутри хороших текстов обогащают речь, очищают ее. Делают ее более ясной, выразительной и привлекательной.

Но есть и довольно простые трюки, которые помогают филигранить речь. Собственно, про них я и хотела написать, но, как видите, кроме кастрюли, мне понадобилась супница — так изящнее сервировка.

В общем, три базовых вещи для притягательности речи:

1. Замедление темпа

В наш продуктивно-подгоняющий век мы постоянно куда-то несемся: выучить китайский за полчаса, испечь торт за десять минут, улучшить отношения с партнером за пять и заработать миллион за одну. Самое реалистичное из этого, кстати, про миллион. Потому что ну вдруг тугриков (при всём уважении).

Так вот, красивая речь — плавная, неторопливая, с затихающей к концу фразы интонацией. Замедляя темп, вы еще и помогаете себе избежать неестественных мычащих пауз «на подумать».

2. Законченность фразы

Учитесь завершать начатую фразу. Любая мысль должна быть закончена. Обрывочность речи нервирует. Как учиться не пополамить фразы и не скакать с одной мысли на другую? Опять же — замедляйтесь. И помните, как важна при этом:

3. Ясная цель

Как искусный художник просто так кистью к полотну не прикоснется, так и говорящий без четкой цели фразы не скажет. Когда вам сложно говорить или писать, задайте себе вопрос: «Что я хочу сказать и для чего?»

В общем, пользуйтесь. Помните, что харизма — это прежде всего красивая, наполненная смыслом речь. Упражняйтесь и — в пир, мир и добрые люди! :)

Зачем мне генетический тест

Набор для генетического теста пролежал в шкафу целый год.

Психотерапевт, наколов мою волокнистую от тяжелых переживаний душу на свой проницательный взгляд, задал, однако, неправильный вопрос: «Что ты боялась обнаружить?»

А у меня просто не было сил цедить слюну и волочь ее на почту.

Но — лето, половина клиентов в отпуске, и я таки распечатала набор.

… И вот отчет. («Письмо Татьяны предо мною»)
Читаю его и понимаю, для чего именно теперь мне это было нужно.

Последний год я прожила с привкусом каких-то похорон. И вот только сейчас осознала, откуда эта горькая горечь.

Уехав из России, я словно бы отказалась от части собственного «я», потому что так или иначе разорвалась связь с привычной средой, культурой, родным языком.
Последнее для меня особенно остро, потому что я — про язык. И насколько бы умной я ни была и как бы хорошо ни адаптировалась, сколько бы профессий и навыков ни освоила, всё равно больше всего на свете я хочу заниматься литературой. Это то, что я есть. Меня тошнит, когда я не пишу, а писать уже давно не получается: слишком много насущных проблем приходится решать каждый день.

И вот этот отчет. И он про меня, он — и мемуары, и детектив, и драма, и приключения. Родственники, угнездившиеся по всему миру. Предрасположенности. Черты характера (вот удивили!).

Такая вот попытка обнаружить еще какие-то части собственной идентичности.

Напишу паре родственников. Прильну, так сказать:)

Почему отмена шенгенских виз — зло не только для россиян, но и для всего мира

Сложно писать на эту тему, потому что раскачанный до психотического состояния мир готов ожечь бичом любого, в чьем высказывании будет хотя бы прозрачный, как тюль, намек на милосердие к жителям России, ныне государства-агрессора.

Я не собираюсь никого чернить или, напротив, валиком закатывать в сусальное золото. Я просто хочу объяснить, почему попытки запретить россиянам въезд в европейские страны — это плохо и даже опасно. И не только для жителей России.

Еще раз скажу: я считаю войну чудовищным, непростительным для того, кто ее развязал, злодеянием. Однако и попытки расчеловечить россиян, слепить из ста сорока миллионов совершенно разных людей алчущего крови монстра, которого нужно посадить на цепь, а лучше — в клетку, — тоже видятся мне преступными. И вот почему.

Изоляция — это разрыв связей. Экономических, политических, научных, культурных, межличностных. Когда люди не могут общаться на любом из этих уровней, пропадает возможность обмениваться опытом, знаниями и просто узнавать друг друга. А неизвестный — он чужой, он — опасен. Таким его видит наша психика. В любом межкультурном заборе есть дверь. Однако она открыта только для ксенофобии. Неизвестность порождает страх, а страх питает фашизм. Причем с обеих сторон. А это уже задел для будущих войн.

Изоляция — это неоткрытые открытия (да, российские ученые, при всех препонах и нищенском финансировании, вносят существенный вклад в мировую науку), это обнищание мировой культуры (да, пожалуй, мир не рухнет без русских художников или писателей, но дыра в этом месте точно будет), это политическое и экономическое напряжение, потому что, когда у вас на глобусе обнесенная колючей проволокой огромная ресурсная страна с ядерным арсеналом, вы живете с некоторым дискомфортом.

И нет, наказание россиян не вылечит гнилую государственность, лохмотья которой свисают с алтарей, стоящих в эрпэцэшных церквях, где молятся за победу в братоубийственной войне. И нет, бичевание задавленного нищетой и страхом народа не сподвигнет его к борьбе за свободу. Именно потому, что его на протяжении долгих лет разобщали и грабили. Я не снимаю всю ответственность с себя или моих соотечественников, но истинным виновником творящегося кошмара считаю Путина. Именно он приказал начать наступление на Украину. Именно он продолжает играть в солдатиков, задыхаясь от ненависти к любому, кто видит в нем не монарший лик Петра, не властелина мира, а полупустого, оторванного от реальности несчастного человечка.

Ну и вообще, о какой изоляции России можно вести речь, покуда Запад по-прежнему покупает у нас ресурсы? Это лицемерие, конечно. Как бы всем нам ни хотелось верить, что у власти в ЕС сплошь мыслящие и честные политики, это не так. Они продолжают общаться с российскими чиновниками, обедать с ними, слать друг другу дипломатической почтой открытки и подарки. Там все идет, как и шло. Травля обычных россиян — часть пропаганды, рассчитанной на тех, кто хочет видеть мир черно-белым. Это удобно — ткнуть в русскоговорящего и обозвать его фашистом. Очень выгодно в том числе для Кремля. А там под это потирают ручонки и жирными губами раздают убийственные приказы.

Давайте быть вместе и оставаться людьми. Этого больше всего боится немощная российская власть.

Мир Украине, свободу России.

Поставь спектакль в голове: три короткие гениальные пьесы, которые вы дочитаете до конца

Пьеса прежде всего создается для сцены. Но еще пьесы можно и нужно читать. Тот, кто говорит, что драматургические тексты для него скучны, просто еще не взошел до режиссера театра в собственной голове. А как это сделать? Больше читать хороших пьес.

В пьесе присутствие автора минимально. Поэтому мы напрямую ведем диалог с персонажами, делим с ними одно пространство. Отсюда выпуклая реалистичность пьес.

Вот вам три великолепных драматургических текста, от которых мурашки по спине и лучи из глаз. Почему три, ведь это такая малость? Я соглашусь. Просто дивных текстов на свете так много, что, выбери я даже сотню, этого все равно оказалось бы недостаточно. Недостаточно, чтобы высказать всю мою любовь к драматургии. Но поделиться я могу. Делюсь.

«Варшавская мелодия» Леонида Зорина

Зорин схож с Грибоедовым афористичностью слога. А еще его пьесы динамикой и насыщенностью напоминают роман.

«Варшавская мелодия» — это очень камерная драма о будущем виноделе Викторе и студентке консерватории полячке Геле, которые встретились после Второй Мировой войны. Они искренне любят друг друга, но вдруг Сталин решает запретить русским заключать браки с иностранцами.

Это пьеса о любви, терпкой, с долгим послевкусием. Такой, что обещала быть бесконечной, потому что люди, нашедшие ее, хотели жить по-мольеровски: «Je prend mon bien ou je le trouve» — Я беру свое добро там, где его нахожу. Но не взяли и малой доли.

«Я стала бояться богов. Любых. Даже тех, что зовут к милосердию. Как только человек творит Бога, он начинает приносить ему жертвы».

Может, и любовь — тоже бог?

«Поминальная молитва» Григория Горина

Еще одна исполненная афоризмами пьеса. Горин написал ее по мотивам цикла рассказов Шолом-Алейхема о бедном молочнике Тевье. Действие происходит в начале XX века на фоне растущего антисемитизма и еврейских погромов. Тевье пытается удачно выдать замуж своих дочерей, но те, вопреки воли отца, решают свою судьбу самостоятельно.

Очень трогательная и в то же время ироничная пьеса о семье, о всепрощении и о том, как важно сохранить в себе человека вне зависимости от того, в какого бога ты веришь.

«Вот так всегда, внучка. Ждёшь Мессию — приходит Урядник».

«Дракон» Евгения Шварца

Эта пьеса обратилась притчей, потому что самое больное, отданное на откуп выпуклой аллегории, становится притчей. Однако в финале притчи мы ожидаем понятной морали. Шварц же отрекается от морализаторства. Он просто рисует людей такими, какие они есть, не пытаясь бичевать или оправдывать их. Он говорит, что зло не какой-то монстр, не чудовищный дракон, а мы сами. И в наших же силах стать лучше. Не святее, не благообразнее, а просто человечнее. Иначе дракон из раза в раз будет возрождаться, вселяя парализующий ужас в сердца тех, кто надеялся отделаться лишь легким испугом.

Т ю р е м щ и к. Буквы «Л» на стенах. Это значит — Ланцелот.
Б у р г о м и с т р. Ерунда. Буква «Л» обозначает — любим президента.
Т ю р е м щ и к. Ага. Значит, не сажать, которые пишут?
Б у р г о м и с т р. Нет, отчего же. Сажай. Еще чего пишут?

Любопытно, что все три пьесы, которые я выбрала для этого поста, избыточно афористичны и аллегоричны. Обожаю я такое просто, и тем приятнее мне делиться этим с вами.

Читали какие-нибудь из них?

(Кстати, есть большая статья, где я выбрала 15 замечательных книг. Читайте тут.)

Как отличить хороший текст от плохого: три признака талантливого текста

Как понять, что текст хороший? Вопрос, который я часто слышу от моих взрослых студентов. Ответ на него найти проще, чем разобраться, допустим, шедевр или нет «Черный квадрат» и почему все ухватились именно за него, если несколькими десятилетиями ранее Альфонс Алле уже закрасил холст черной краской, назвав полотно «Битвой негров в пещере глубокой ночью».

Но Казимир Малевич изобрел целую философию об освобождении формы от содержания и красиво подал свои измышления в виде трактата. Поэтому его черная картина стала иконой авангарда. И хотя Алле тоже, по сути, разъял внешнее и внутреннее, но сделал это шутя и уж никак не думая ни о какой философии, тем более об изложении ее в литературной форме.

В общем, чтобы понять глубокую суть некоторых вещей, нужно прочесть текст, посвященный разбору этих вещей. Как с «Квадратом», который без трактата — просто кусок черного льна.

Но как быть с текстом? Как понять, что текст хорош?

Вот три основных момента, на которые стоит обратить внимание, когда читаешь текст:

1. Он грамотно написан.
Что бы ни говорили, но грамотная речь — это не только знание правил языка. Это еще и ясность изложения. Вспомните, как муторно читать текст, который, например, объелся запятыми? Читаешь и икаешь на каждом лишнем знаке, теряя суть.

2. У него четко прослеживается основная мысль.
Вы улавливаете то самое незабвенное — «что хотел сказать автор».

3. Текст образный.
Разумеется, я не говорю о строго научном или деловом тексте. Там образность нужна, как сену — полив. Но в художественном или публицистическом тексте — например, для бложика — образность необходима. Яркий образ цепляет внимание, воздействует на чтеца. В общем, образность — мощный инструмент, которым всегда пользуется талантливый автор.

Вот. Забирайте на здоровье:)

Из всех дошедших до нас стихотворений Мандельштама меня — особенно осенью — сильнее всего цепляет именно «Шерри-бренди».

Я скажу тебе с последней
Прямотой:
Все лишь бредни, шерри-бренди,
Ангел мой.

Составленное из аллюзий, оно и само расхвачено на аллюзии. Такова судьба шедевра или исторической нелепости — врасти в культуру.

(Вот у Шаламова есть одноименный рассказ, посвященный уничтоженному поэту. Или у «Сплина», помните: «Шато-марго, всё хорошо»?)

Из-за своей внешней легкости, из-за незамысловатых рифм и физиологичной, даже вульгарной лексики (местами, кстати, поданной лишь в виде намеков: «мне из черных дыр зияла срамота»), стихотворение западает в душу. Но, как это часто бывает с творениями гениев, контрабандой протаскивает межстрочное послание о пире во время чумы и, в общем-то, о безысходности.

Тем не менее я попыталась прочитать его так, словно это всего лишь ироническая песня, которую поет пьяный поэт.

Поет, несмотря на то, что рот ему зажимают испуганные такой фривольностью друзья.

Наверное, вам известно, чем я занимаюсь, друзья. Я занимаюсь языком и речью. Да, я развела два этих понятия, потому что язык — это общая для всех его носителей система, а речь — индивидуальный стиль.

Одним и тем же русским языком можно создать такую магическую речь:

И солнца диск, едва проспавшись, сразу
Бросался к жжёнке и, круша сервиз,
Растягивался тут же возле вазы,
Нарезавшись до положенья риз.

…и, например, какой-нибудь пакостный монолог Соловьёва.

Я преподаю литературное мастерство и русский язык. Сейчас я составляю расписание на осень-зиму для тех, кто хочет улучшить, оживить речь, научиться писать тексты, разобраться в литературе или просто стать грамотнее (ну, или экзамен сдать).

Красивая речь необходима постоянно: от рабочих переговоров до анкеты в тиндере. Она цепляет, она убеждает, она влюбляет.

Что мы делаем на уроках?

Зависит от вашей цели. Если в приоритете яркая речь, то занимаемся больше риторикой. Если хотите читать и глубже понимать произведения — ныряем в литературу. Если желаете грамотнее писать, то святой Розенталь нам в помощь. Кстати, упражнения и лингвистические задачки тоже можно делать взахлёб.

Что вам дают эти уроки?

〰️ вы грамотнее говорите и пишете
〰️ ваша речь становится притягательнее
〰️ вам проще убеждать людей в своей точке зрения
〰️ вы лучше разбираетесь в литературе, а значит, в себе, потому что любое искусство — это отражение бессознательного
〰️ на любом торжестве вы лучший тостующий :)

Кстати, знание психологии, которую я уже четыре года изучаю в Московском гештальт-институте, очень помогает мне преподавать. Литература из полезного ресурса становится терапевтическим инструментом.

Пишите мне смело, пишите задорно: @valmell

С ранней юности по личным причинам я невзлюбила закаты. Они предвещали конец дня. Казалось бы, какое девочке дело, что завершается день? Ну, кончится один, начнется другой. Впереди их еще так много. Но для меня этот остывающий клюквенный кисель закатного неба означал смерть. Так я и жила, каждый день словно бывая на похоронах. Так я дожила до сегодняшней ночи.

И вот мне снится сон. Вечер. Я брожу по саду. Тепло, и всё вокруг в густом закатном золоте — светится ровно, безмятежно. Золото повсюду: на деревьях, траве, моих рукавах. Я чувствую щекотное счастье, напоминающее то ли о первой любви, то ли об удачно написанной рукописи. Потом ко мне кто-то подходит, что-то спрашивает, и я несколько раз восторженно повторяю: «Ты понимаешь, теперь я люблю закаты!»

Я проснулась с чувством нарождения чего-то доброго, дорогого. Словно через этот сон я наконец-то ощутила в вечернем солнце не скорбь, не прощание, а живую его красоту, которая дает надежду на новое утро.

Как отсутствие моральной позиции связано с мобилизацией

Проснулась от кошмара и поняла, что не проснулась.

К тому, что происходит, не в последнюю очередь привело отсутствие у некоторых людей четкой нравственной позиции, которую можно выразить в трех словах: «Война — это ужас». При желании эта бесхитростная формула сворачивается до двух слов.

Да, с конца февраля слово «война» заимело больше эвфемизмов, чем «секс». Война и, что еще горше, мир — стали неугодными, табуированными терминами. Но только в публичном пространстве. В пределах собственной головы думать мысль о том, что война — это ужас, никто не запрещал. (Оставим отважных пикетчиков с пустыми листами. Это все-таки публичная акция, а не переданное нам в наследство Оруэллом мыслепреступление.) Но многие предпочли и в собственной голове заменить аксиому об ужасе войны на что-то растительное, пригодное к употреблению.

Иметь моральную позицию необходимо: это единственное, что защищает общество от полного расчеловечивания. В военном контексте поиск обтекаемых идей вроде неоднозначности происходящего напрямую грозит смертью тому, кто прячется за этими компромиссами. Объявление мобилизации, пусть названной частичной, — тому доказательство.

Свергнуть Путина уже давно невозможно. Тот, кто считает, что массовые протесты способны поменять режим в России, пусть оглянется хотя бы на Венесуэлу или Белоруссию.

Но вот свергнуть режим личной диктатуры как раз можно. Достаточно перестать — даже мысленно! — жить в мире аллегорий. Нужно самому себе сказать, что война — это ужас. Для всех. Даже для тех, кто избежит ран, смерти и потери близких.

Я часто говорю, что речь — отражение сознания. Но есть и обратная зависимость: то, что мы говорим, влияет на наше мышление. Если непрестанно лгать себе — ты поверишь в эту ложь. Ты убедишь себя в том, в чем силишься убедить.

К чему это я всё? К тому, что твердая нравственная позиция, умение быть честным хотя бы с самим собой — это то, что позволяет человеку видеть реальность. А тот, кто видит реальность, способен ее менять.

Я желаю всем нам оставаться зрячими, даже когда смотреть очень страшно.

Писатель, работая над текстом, прежде всего занимается самопознанием. Он решает какую-то собственную внутреннюю задачу. Но это только одна сторона. Почти всегда автор пишет и для кого-то. Пишет с надеждой на то, что его текст прочтут и, может быть, запомнят, а то и с охотой перескажут. Потому что так или иначе писатель хочет выразить что-то важное, отправить послание, иногда даже о чем-то попросить.

Писатели потерянного поколения, да, в общем-то, любые авторы, создававшие в XX тексты на военную тему, не столько разбирались в причинах войны, сколько описывали ее кровожадную абсурдность.

И среди тех произведений много замечательных текстов, где главной, обращенной к читателю целью является цель не допустить подобного. Эти тексты трудно, иногда невозможно читать из-за их физиологичности (как у Платонова) или, напротив, филигранно запрятанной с помощью аллегорий страшной сути (как у Воннегута). Или из-за документальной, кажущейся даже надменной, сухости (как у Шаламова). Или убранного за ширму смысла, лишь тенями контекста очерчивающего ужас (как у Хемингуэя).

Все эти тексты только об одном — о том, как сохранить сердце. Показать, что война не бывает победоносной. Что это всегда и для всех — поражение. Что современный мир перерос войны, что можно жить иначе. Что человечество повзрослело. Что оно осознало ценность жизни.

Но вот мы пришли к тому же самому. И теперь эти тексты, такие важные, такие талантливые, используются пропагандой для того, чтобы изувечить, исковеркать саму их суть — не допустить новой катастрофы. Отрывки из антивоенных произведений суют в школьные тесты, и отрывки эти превращаются в военные, потому что Великую Отечественную перебрасывают в контекст мерзостной «спецоперации». Недаром столько лет парадами переодетых в гимнастёрки детей из победы над фашизмом ваяли мемориал, мумифицируя заодно и весь XX век. А любое идолопоклонство невозможно без жертвоприношений.

Мне так больно осознавать, как тонет в этой луже дерьма Астафьев, Гроссман, Солженицын, Шаламов, Быков, Гранин и прочие прекрасные авторы. Как из их книг дергают куски, по которым школьники, сидя под лучезарным вождем, должны штамповать «правильные» сочинения. (Как же мне чертовски горько оттого, что приходится сейчас с моими старшеклассниками старательно обходить любые военные тексты: меня просто сильно тошнит.)

Когда жизнь превращается в гротеск, то порча поражает все без исключения. Все звучит или идейно, или обреченно.

Это не вечно, но сейчас это так. Увы, это так.