Вчера я первый раз сходила в бассейн, ибо устала делить свой день между ложем и компьютером. (Это аллюзия на героиню из романа «Мастер и Маргарита», которая была автором похоронена и в финальную рукопись не вошла; у той, правда, вместо компьютера был телефон.)

Неподалеку от дома есть муниципальный центр с залом для фитнеса и бассейном. Но в этот центр прежде надо записаться. Это тоже целая история, куда входят заполнения разных форм, созвон с администратором и проч. Кроме всего, ковид по-прежнему морщит людское существование, поэтому количество мест ограничено, а оплачивать сеанс нужно заранее.

Пройдя огородами мимо украшенных скелетами и тыквами стареньких домиков из фильмов про ужасы, мы вышли к центру. В здании несколько дверей – закрытых. Мы стучались, махали руками, мяли какие-то кнопки – глухо.

Стоим, значит, сиротливо, томно ругаемся. Купальные принадлежности подвывают из рюкзаков нестройным резиново-матерчатым хором. Тут двери открываются, чтобы выпустить какого-то парня, и мы забегаем внутрь. Бравые домушники. Ну а что делать-то?

Внутри стол, на нем спирты и измерители температуры (в этот момент из-за нервного напряжения я точно была горяча; если бы мою температуру измерили, то решили бы, что у меня не только ковид, но и бубонная чума). И снова - никого. Пришлось, обойдя жёлтое заграждение и нарушив таким образом все мыслимые канадские законы, подняться на второй этаж и попросить помощи у работников из фитнес-зала. Они оказались дружелюбными (главное, что они вообще оказались) и провели нас в сам бассейн, где обнаружилось, что заходить надо было через черную дверь за пятнадцать минут до сеанса. Мы попытались доказать появившейся бассейной женщине, что танцевали у той двери ровно в нужное время. Потом еще выяснилось, что моя заявка в базе не отображается. Если бы не скриншот чека, я бы плавала дома в слезах.

В общем, минуя босса с жёлтым поплавком, мы прошли наконец к бассейну. Там большая комната с очень теплым воздухом и приятной водичкой. И народу – три человека. Соглядатаев больше, чем купальщиков, ей-богу.

Мы с подругой нашли место поглубже и с чувством исполненного долга стали дельфинить. За мною плавала мысль, что это сюрреализм: я в канадском бассейне. Муниципальном. Куда практически вломилась.

Господи, хорошо, что у меня есть слова и я могу с их помощью передать хотя бы часть этой цветной, пахнущей хлором картины моей странной жизни.

В очередной раз ввязалась в спор о том, зачем школьникам читать классику, они же всё равно еще ничего не понимают.

Решила сварганить манифест.

Итак, попробую начать с аксиомы: язык – это сознание. Мы мыслим словами. Ради эксперимента попробуйте оформить какое-нибудь размышление только картинками. Вы непременно упретесь в слова. Из этой аксиомы вытекает, что чем богаче язык, тем шире сознание, тем всеохватнее и ярче мысли, тем сложнее устроен человек, а значит, и мир вокруг него.

Без чтения книг язык не развить. Выучить – можно. Никто не рождается с умением читать, но начинает болтать, будучи карапузом. Книги расширяют словарь и помогают организовать речь. Я говорю не только о правильности речи с точки зрения грамматики, я имею в виду еще и ее логику. Бессвязные предложения, даже обсаженные эпитетами или терминами, оголяют хаос, творящийся в голове говорящего.

Но не все книги ценны. Многие книги – всего лишь типографский продукт, которым можно, в лучшем случае, вылечить окосевшую полку. Из школьной программы спокойно, без ущерба для скреп и завуча, можно вышвырнуть часть рекомендуемой литературы. Например, я точно за то, чтобы отправить «Кому на Руси жить хорошо» в плаванье внеклассного чтения. Или «Судьбу человека» Шолохова за лживость – вообще к чертовой матери.

Но как можно ставить под сомнение необходимость чтения классики в школе? Классическое произведение – это текст, в котором люди из прошлого говорят о том же, что мы, и чувствуют то же, что мы. Пусть они там носят парики или широкие платья. Пусть у них там канделябры или примусы. На балах они там, или под лестницей. У них те же страсти, грехи и радости, что и у нас.

Конечно, у детей мало жизненного опыта. Но книги контрабандой протаскивают чужой опыт, волнения и переживания в детское сердце, делая его добрее, а душу – тоньше. Пусть многое из прочитанного не осознается как важное, но оно учит сопереживать, а еще запускает важный механизм – механизм анализа. К тому же литература, как сказал мой друг, – средство от смятения. Прочитанное и осознанное, пусть не до конца, прививает от жизненной тряски.

Закончу словами моего ученика, который пришел ко мне полтора года назад со словами, что он ненавидит читать: «Я наконец-то понял, что люблю литературу! Ведь они все там… живые, как мы!»

Гуляю с собакой, смотрю на канадское умиротворение, простоту и аккуратность и думаю, что это совсем другой мир. А я откуда-то с изнанки, понимаете? Я скроена по-другому. Во мне навеки рельефы грязи, обглоданные хрущевки, гримасы стыда и страха. Конечно, я где-то разглажусь, но все равно до конца жизни останусь плодом той страны, которую так люблю, но жить в которой означает вечные потуги – за шкирку из болота. И это пытка бесконечностью. Сизиф бы предпочел свой камень.

Здесь, в Канаде, люди просто живут: занимаются лужайками, зимой чистят снег, наряжают дома к праздникам, а на выходных делают барбекю (bbq) на заднем дворе. У них простые разговоры: рыбалка, машина, обед. Если это бездуховность, я предпочитаю ее. Никакая красота, знаете, не рождается в больной, изможденной душе. А красота – это искусство. Искусство же есть метафора бытия.

Я предпочла другое бытие.

Посмотрим, как это скажется на моей прозе.

Записывала этот пушкинский стих для «Патреона», но решила и сюда протащить в виде исключения. Чтобы вы знали, что вообще происходит там, в патреоновской «Кондитерской».

Поэтический витраж-вариация на тему экзистенциальной скуки зрелого человека.

Продолжаю свои хождения по мукам в параллельном мире книжного издательства. Параллельном – потому что он, по всей видимости, с моим не соприкасается нигде.

Утром встала в бодрой решимости накалякать в «Чтиво», что, мол, польщена внесением моей рукописи в лонг-лист (читай: долгий ящик), но не вполне этим удовлетворена. В итоге получился, как сказал один мой добрый приятель, «нежный нажим», потому что я попросила позволить моей прозе дышать воздухом, желательно воздухом книжных лавок.

В моем случае терять нечего. Либо издатель обалдеет от дерзости и предаст меня, а заодно и мои тексты, анафеме, либо прибалдеет от смелости и приглядится к сборнику повнимательнее.

Сразу отвечу всем, кто думает, что книгу можно легко издать и самому. Во-первых, самиздат не мой вариант: такая литература не воспринимается серьезно. Во-вторых, самиздат означает и необходимость самораскрута. Короче, самиздат либо для диссидентов с деньгами, либо для графоманов с деньгами. Первые могут являться одновременно и вторыми, конечно.

Ладно.

А пока – осень, и я мрачнею с каждым часом.

Вчерашний день уперся в полночь, а мы вдруг поняли, что нужно прокатиться в даунтаун.

Чтобы ощутить магию места, надо отправляться туда ночью. Темнота отсекает всё лишнее: аляповатое, суетливое, болтливое. Тогда остаются только очертания и театральность: отсутствие естественного света делает мир декоративным.

Ночной центр Торонто выглядит, как рыбацкая сеть из горящих окон, развешенная на небоскребах. Рождественский гротеск, электрические сны. И за каждой налитой светом лампой - чья-то рука, нажавшая переключатель, но в том и фокус, что руки не видно. Ночной мир обезлюден и поэтому обманчиво обезличен.

Душу лучше всего изучать в темноте.

Написала тред про Толстого.

Формат треда подразумевает лишь цветное конфетти из наиболее впечатляющих фактов биографии творца. В треды про Чехова или Булгакова я добавляла элементы анализа текстов, но поскольку у публики это практически не возбудило интереса, оставила всё натурально литературное для «Патреона» или вот для этого канала, хотя здесь больше личный блог, чем матерая книжная эссеистика.

И всё же, конечно, нашлись люди, которые возмутились плоско представленным Толстым. Это были просто плакальщики, не понимающие, что значит написать о великом человеке рассказ в жанре коротких сообщений, каждое из которых – само по себе законченная история.

Другую же группу критиков – более озлобленную – я назвала толстоносцами (по аналогии с богоносцами). Те накинулись на меня за то, что я вообще посмела писать о Льве Николаевиче. Настрочили уйму комментариев, что я ничего из себя не представляю, чтобы о нем говорить.

Здесь мне вспоминается Фромм и его размышления о свободе слова. Он писал, что свобода слова бесполезна, если люди транслируют чужие мысли, а не свои оригинальные. (Под оригинальностью он имел в виду и не исключительность идей, а выводы, к которым человек пришел самостоятельно). Так вот любой культ личности, любая сакрализация означает в конечном счете отсутствие свободы слова. Поклонение изничтожает критическое мышление.

Уверена, кстати, что набежавшие идолопоклонники в жизни не читали Толстого. Но мемориал есть мемориал. На могиле неизвестного солдата цветы тоже не вянут. Однако многие до сих пор «готовы повторить».

Кризисы в нашей жизни происходят по разным причинам. Одна из них – не самая очевидная – заход на новый виток развития со старым инструментарием.

Человек неизбежно меняется. Когда он чувствует, что по-старому уже не хочет, а по-новому не умеет, – это и есть очередной кризис. Зачастую люди, вопреки желанию найти новые способы обхождения с собой и миром, штурмуют новую высоту в старых ботинках.

В науке, кстати, происходит то же самое: есть давно испробованное и действенное, поэтому незачем искать добра от добра – будем пользоваться проверенным. Проблема стареющего населения как раз сопряжена с этим: старики косны и живут привычкой.

Никогда не переставайте искать, что лучше для вас в данную минуту. Как говорят мои преподаватели-психотерапевты: вокруг нас есть всё, что нам нужно, остается только найти.

Когда-то несколько моих рассказов опубликовало электронное издание «Новая литература», ныне, к сожалению, окоченевшее. На один довольно неплохой рассказ в комментариях слетелись люди, не поленившиеся настрочить простыни о том, как я бесталанна. («Я три дня гналась за вами, чтобы сказать, как вы мне безразличны»). Когда я, умытая нечистотами, пришла на психотерапию, мой терапевт, улыбнувшись, спросил: «Ты думаешь, признание – это только когда по головке гладят?» Эта фраза приросла к моей душе. Я стала различать аргументированную критику и завистливое поношение. Однако последнее иногда меня тревожит.

Я снова столкнулась с подобным людоедством сегодня, когда на «Фэйсбуке» для продвижения своих репетиторских услуг создала пост со ссылкой на тред о Толстом. Этот пост я разместила в нескольких группах Торонто, причем некоторые из них посвящены культуре. Знаете, где в три минуты я получила помелом в виде целой россыпи ядовитых комментариев? Правильно, в группе под названием «Культурный клуб». И если вы думаете, что набежали эстеты и стали спорить о Толстом, то вы ошибаетесь. Комментаторы начали высмеивать слово «тред». Что, мол, я пишу о русском языке и смею использовать такое слово. Я ответила, незачем спорить о заимствовании, потому что большинство слов русского языка так или иначе пришлые. Но хейтеры («Шишков, прости, не знаю, как перевести!») размазывают грязь не для обнаружения истины, а для того, чтобы размазать грязь. В общем, уведомления о комментариях я отключила.

Хамство, даже в интернете (любопытно, а как эти славянофилы заменяют слово «интернет»?), обезоруживает. Мне, действительно, очень горько, что приходится пробиваться через спутанные заросли колючек, так как я должна что-то есть и во что-то одеваться. А главное, я на самом деле профессионал. Но в моменты хоровой ненависти на пустом месте я становлюсь полупрозрачной, потому что я пока в чужой для меня стране и только пытаюсь нащупать опору.

Будьте добрее друг к другу, прошу вас.

Я учусь на психотерапевта. Не знаю, буду ли я практиковать, но учиться мне нравится.
Каждые полтора месяца у меня проходят трёхдневки: пятница, суббота и воскресенье окунают меня в гештальт. К концу последнего дня я совершенно осоловевшая и полная откровений.

Из последнего. Встречали людей, которые вечно чувствуют себя виноватыми перед всем миром? Перед родителями за то, что они плохие дети; перед мужьями или женами за то, что они плохие супруги; и так далее. Так вот, оказывается, что за подобной токсической виной (нормальная вина про реальный ущерб, токсическая – про выдуманный) на самом деле прячется сильная обида, которую человек не распознает.

Идет это, разумеется, из детства. Работает так: мать или отец не может вынести своей вины перед ребенком, которому она или он чего-то недодает – любви, признания или материальных вещей. Тогда родители начинают винить ребенка прямо («Это из-за тебя мне приходится столько работать!»; «Мог бы и суп сварить, пока меня нет!») или в обход («Я рад, что ты у меня родился, хоть мне и пришлось бросить институт»; «Я бы ушла от твоего отца, но одна я тебя не прокормлю»). Ребенок, для которого обида – святое чувство, рождающееся в ответ на неудовлетворение какой-то его детской потребности, начинает вместо этого чувствовать сильную вину. Обида никуда не девается, просто подавляется.

И вот через несколько лет получается взрослый, считающий, что обижаться на родителей – грех, потому что он перед ними кругом виноват. А также – оптом – перед всеми остальными людьми.

Такой вот перевертыш. Обида – вина. В общем, если чувствуете себя перед кем-то постоянно виноватым без реально причиненного ущерба, подумайте, может, вы просто очень обижены.

Свершилось! Мы сделали аудиоверсию вашего любимого рассказа о близости двух художниц «Циала»! История о страхе перед любовью.
Слушайте и делитесь с родными. И пишите отзывы, конечно.

Я в Канаде с февраля. По-прежнему столько новых запахов, привкусов и ощущений, что они сливаются в белый шум, и я не в силах переключить канал, потому что нахожусь внутри, а не снаружи.

Онтарийский ноябрь пахнет горько-сладко – чуть подпрелой листвой и кострами. Так пахла Сибирь в сентябре. И от этого наследства детских ассоциаций у меня в мозгу плавится олово.

Память запахов – безмерно сильная штука. Я читала, как одна девочка после многолетней разлуки узнала по запаху свою мать, вернувшуюся из концлагеря. У меня нет таких ярких примеров, но я помню, как пахнет комод в квартире покойного отца, бабушкина шаль или школьный коридор. Запахи – привязчивая вещь. Как любовь или жвачка, приставшая к ботинку. Наверное, я обожаю Пастернака прежде всего потому, что его масляной краской иллюстрированная поэзия всегда источает запахи.

Про искусственные языки, которые принято называть плановыми, потому что слово «искусственный», оказывается, может оскорбить носителя одного из таких языков. Но я не боюсь кого-либо оскорбить, поэтому буду называть их искусственными, акцентируя внимание на синтетической сути подобного явления.

Моя мама, за что ей огромное спасибо, всё детство снабжала меня совершенно разными книжками: пусть, мол, ребенок сам разберется, что ему интересно. Поэтому у меня в голове и по сию пору в дружном соседстве схема атомного реактора и обезглавленный богатырь, типографская кровь которого разливается на несколько страниц милой детской книжки сказок.

В одной из подаренных мне книг я прочла об эсперанто. Эсперанто – это искусственный язык, созданный в 1887 году польским лингвистом-окулистом Лазарем Заменгофом. (О святые времена, когда можно было быть хирургом-кровельщиком или фонарщиком-астрономом!). На картинке был нарисован мужчина, говорящий выдуманные Лазарем Марковичем слова. И они мне не понравились. Впрочем, как и само называние – эсперанто. Отдавало экстравагантностью папуаса, у которого в нос продета кость съеденного сородича. Видимо, тогда, лет в семь, я ярко ощутила презрение к фальши. Выдуманный язык – выдуманный не для шифра или художественного мира – казался мне напыщенной игрой в бога. Точнее, это я сейчас рассуждаю, почему же меня тогда настолько разозлил феномен эсперанто и тот рисованный дядька, изо рта которого мыльными пузырями выплывали слова с романскими и германскими корнями. Даже ребенком я чувствовала любовь к родному, живому языку.

Эксперимент с созданием международного языка провалился, было написано там же, в книжке. Я прочла это и ощутила злорадное облегчение.
Разумеется, теперь я не настолько радикальна, какой была в семь лет. Искусственные языки – любопытный феномен. Их много. Но, пожалуй, самое интересное в них то, что человек конструирует их по образу и подобию языков настоящих. Невозможно вообразить того, чего не видел.

Бог всегда рукотворен.

Хожу на психотерапевтическую группу по детским травмам, которую из-за сопротивлений поначалу пыталась обесценить («Ну, чего я там о себе не знаю?» «Да у меня личная терапия и учебная группа есть, я там всё прорабатываю»). А теперь после каждой группы выплываю, оглушенная эхом бессознательного, и потом смотрю познавательные сны.

Например, в контексте прожитого на «травме» мне приснилось, будто я – взрослая я – проигрываю грампластинки: кладу их на диск, ставлю иглу… После этого сна я лежала среди ночи с колотящим в ребра сердцем, потому что вспомнила, как в детстве боялась подходить к проигрывателю. Разумеется, такой страх сам по себе не появляется. Кто-то из родителей меня, очевидно, отругал за попытки познакомиться с устройством. Но этого я не могу вспомнить: бессознательное наглухо замуровало травматический эпизод.

Так что же означает мой сон? Видимо, больше я не боюсь нарушать запреты родителей, потому что ответственность за свою жизнь несу сама. Поэтому вполне могу взять и поставить пластинку. И буду это делать, даже если механизм нежный и может сломаться.

А еще: представьте, сколько всего мы боимся делать, потому что в детстве за инициативу и интерес нас били по рукам?

Заберите себе родительские права. Теперь никто не вправе вам сказать, что можно делать, а что нельзя. И всё непременно получится.

«Человеку не нужен космос. Человеку нужен человек» С. Лем

Люди хотят близости. Близость поддерживает, согревает, питает, дает энергию. Но если опыт близости в детстве был травматичным, например, обесценивающим («Я тебя, конечно, люблю, кого мне еще любить?»; «Да твоя мать тебя нагуляла!») или насильственным («Иди поцелуй бабушку!»; «Помирись с Васей, он же твой брат!»; «Если ты меня любишь, ты доешь кашу»), то взрослый будет всеми путями – в том числе неосознанными – от близости бежать.

Часто такие люди выбирают себе «безопасного» партнера: того, с которым «нормально». (Хотя самые безопасные отношения, разумеется, те, которых нет.) Так вот, с «нормальным» партнером удобно и спокойно. Это как раз про те союзы, где «хороший парень» или «хорошая девчонка». Вроде потребность в отношениях реализована, однако нет в таких союзах удовлетворения, потому что там нет энергии. Человек выбрал «нормального» партнера, а не желанного. Такие отношения могут тянутся годами, если не десятилетиями. И головой люди понимают, что всё у них хорошо и надежно, но почему-то счастливыми себя не чувствуют и зачастую «примеряют» в спутники жизни других людей.

Отношения в паре – это про близость. И чем ближе эта близость, тем больше интереса, энергии, но и сильнее сопротивление. Есть огромный страх увидеть другого со всем его несовершенством и показать себя настоящим. Это напряжение можно направить на раскрытие, чувственность, устойчивость, совместное творчество. А можно испугаться и отойти. Что многие и делают, потому что болезненный опыт требует защититься, убежать. Война-то кончилась, а человек по-прежнему держит автомат, не замечая побелевших пальцев. Этот автомат был необходим в детстве, но не теперь. Пора разжать пальцы.

Главное – встретиться с реальностью, оставить прошлое прошлому. И понимать, что нет ничего круче, чем касаться друг друга, до мурашек касаться, до сладкой слюны. Чувствовать возбуждение без стыда. Отойти, если плохо, или остаться, чтобы стало лучше. Именно здесь на смену холоду, одиночеству и остановленным, подавленным интересам придет тепло, поддержка и удовлетворение.

Война и правда кончилась.

Жители моего городка готовятся к рождеству. Занавешенные лампочками, мишурой и венками дома из привычно кирпичных стали пряничными. Удивительно, но даже фанерные олени, обмотанные гирляндой, смотрятся нарядно и вызывают прилив нежности и детства.

Снег пахнет мятой, огоньки – мандаринами.

Я ушла в метафоры, потому что время такое: все кругом леденцовое и просится в рот. Холодно только. Каждую ночь, как Цой, вижу во сне море. Ей-богу, каждую. Восемь лет, пока жила в Сочи, видела что угодно кроме. А теперь – на тебе.

Теплое море – мое божество. Хоть на иконах пиши. А молиться – и так ему молюсь.

«Мне захотелось поговорить с тобой о любви. Но я волшебник. И я взял и собрал людей и перетасовал их, и все они стали жить так, чтобы ты смеялась и плакала. Вот как я тебя люблю» (Е. Шварц «Обыкновенное чудо»)

Гениальная пьеса. Я пересматриваю фильм перед каждым Новым годом, а книжку перечитываю раз в несколько лет.

Волшебник хотел поговорить с женой о любви, но всё пошло-поехало, потому что персонажи, которых он создал, стали слишком живыми. А жизнь всегда идет напролом. Но все-таки это сказка, поэтому, несмотря на печали, происходит обыкновенное чудо.

Волшебник просто хотел поговорить с женой о любви, а навертел целую драму.

Х о з я и н. Здравствуй, жена, здравствуй! Давно ли мы расстались, часик всего назад, а рад я тебе, будто мы год не виделись, вот как я тебя люблю... (Пугается.) Что с тобой? Кто тебя посмел обидеть?
Х о з я й к а. Ты. Кто обещал исправиться? Кто обещал жить как все?
Х о з я и н. Ну дорогая, ну милая, ну прости меня! Что уж тут поделаешь... Ведь все-таки я волшебник!
Х о з я й к а. Мало ли что!
Х о з я и н. Утро было веселое, небо ясное, прямо силы девать некуда, так хорошо. Захотелось пошалить...
Х о з я й к а. Ну и сделал бы что-нибудь полезное для хозяйства. Вон песок привезли дорожки посыпать. Взял бы да превратил его в сахар.
Х о з я и н. Не смешно!
Х о з я й к а. Ну что мне с тобой делать? Бьюсь, бьюсь, а ты все тот же дикий охотник, горный волшебник, безумный бородач!
Х о з я и н. Я стараюсь!

Каждый говорит о любви по-своему. Говорит так, как сам хочет о ней слышать. Как умеет принять. Например, для одних домашний суп – это про любовь. Для других – «я тебя люблю». Для третьих – «я с тобой, что бы ни случилось». Для кого-то еще, как в пьесе «Странная миссис Сэвидж», слова: «Не забудьте взять зонт. Кажется, сегодня будет дождь».

Поэтому мы часто не понимаем, что нас любят, потому что умеем принимать любовь только в определенном виде. И это нормально, просто нужно обсуждать с партнером, что значит именно для вас – любить и быть любимым.

«То, что вы называете любовью, – это немного неприлично, довольно смешно и очень приятно» («Обыкновенное чудо»)
🙂

А что для вас про любовь?

Вчера побывала на первой встрече местного разговорного клуба для практикующих английский. Сейчас онлайн, но обычно народ встречается… в церкви. В Канаде подобные бесплатные вещи происходят либо в библиотеках, либо в церквях.

Нас было человек десять-двенадцать. Кто-то давно живет в Канаде, кто-то, как я, недавно. Я была самая нововыпеченная, кстати. Говорили о Рождестве, о местных обычаях, делились традициями родных стран… Не без упоминания бога, разумеется. Но, на удивление, ведущий протаскивал божественное довольно редко.

Узнала об Ugly Christmas sweater party, например. Это вечеринка, на которую люди приходят в подаренных им страшных свитерах со всевозможным зимним орнаментом: от оленей до снежинок. Такой страшносвитер надевается только на эту вечеринку, а потом сносится в чулан. Либо продается на каком-нибудь ибэе в качестве артефакта и духа Рождества.

Короче, живые люди – это прекрасно. Живые люди, с которыми можно узнать про страну и ее культуру, – прекрасно вдвойне. Когда пандемия превратится во вчерашний кошмар и всё откроют, я пойду тусоваться в церковь. Никогда бы не подумала, что напишу такое!

Две тысячи двадцатый, ты, воистину, прядешь диковины.

Бархатной эротики пост

Невероятно, как самые обычные вещи могут вдохновлять.

Увидели, что соседи вынесли кресло. (Канадцы ненужные вещи просто оставляют возле тротуара.) Итак, резное кресло красного бархата. Сложно описать, как выделялось оно на фоне декабрьского вылинявшего пейзажа. Оно создавало прореху в пространстве и одновременно было его координатой. Оно восседало и звало.

Кресло мы забрали. И пока тащили, вокруг него уже начал заплетаться текст. Например, про женщину. Она купила алое бархатное кресло в антикварной лавке и стала видеть по ночам его бывшую хозяйку, с которой в этом кресле происходили самые чувственные опыты.

Не год, а собрание репродукций до краев налитого бормотухой художника-авангардиста.

Проснулась и сразу прочитала, как бойцы невидимого российского фронта простирывали гульфик Навального.

Знаете, если со шпилем Петрова и Боширова было и грустно, и по-настоящему смешно, то в этой ситуации смех – последнее оружие прокаженного. Как бы команда ФБК ни преподносила расследование покушения на убийство Алексея – с задорными вставочками, бодрой начиткой и проч. – леденеют виски.

Жанр не новый, но самый чудовищный: боевичок, где главный герой ложится спать, кладя голову на плаху. На плаху, приготовленную родиной. И если вспомнить психоанализ, а именно, что родина – это материнская фигура, то становится понятно, отчего настолько страшно.

Деградация, помноженная на безнаказанность. Тотальное отсутствие опор.

Снова иконы в цене вырастут.