Я очень четко дал понять, что если они начнут убивать людей так, как они это делали в прошлом, мы вмешаемся. Мы ударим по ним очень сильно там, где им больно. Это не означает ввод войск на землю, но это означает, что мы ударим по ним очень, очень сильно там, где им больно.

Он был очень враждебен по отношению к нам — к стране и ко мне. Он назвал меня диктатором и сказал много других вещей. Он также назвал Байдена ужасными именами, гораздо худшими, чем те, которые он назвал мне. Но вчера он обратился через посредников и сказал, что хочет встретиться. Для меня это не проблема. Я уже мирился с людьми раньше, знаете ли.

Президент Путин не боится Европы. Он боится Соединённых Штатов Америки, когда ими руковожу я. Европа — это другое место. Европа меняется. Европа должна взять себя в руки. Я люблю Европу.

Я хотел бы заключить сделку простым способом. Если мы не сделаем это простым способом, мы сделаем это трудным способом. Тот факт, что они высадили там лодку 500 лет назад, не означает, что они владеют этой землёй.

Если вы посмотрите прямо за пределами Гренландии прямо сейчас, там повсюду российские эсминцы, китайские эсминцы и российские подводные лодки. Мы не собираемся позволить России или Китаю оккупировать Гренландию — потому что именно это они бы сделали, если бы мы не действовали.

Поэтому мы собираемся что-то сделать с Гренландией, либо мирным путём, либо более жесткими методами.

Я не говорю о покупке Гренландии — хотя я мог бы поговорить об этом позже — но прямо сейчас мы собираемся что-то сделать с Гренландией, нравится им это или нет. Потому что, если мы этого не сделаем, Россия или Китай захватят Гренландию, а нам не хотелось бы, чтобы Россия или Китай были нашими соседями.

“Никто не хочет туда вкладываться, когда случайный гребаный твит может изменить всю внешнюю политику.”