Ищу жилье по всему Большому Торонто, почти каждый день (сюда так и тянет написать «каждый божий день») в течение полутора месяцев. В таком количестве чужих домов бывают, разве что, приходящие медики да проститутки. И вот теперь я.

В Торонто проблема жилья — кровавая с потеками. Домов строится очень мало, а людей приезжает много. Цены в последний раз, говорят, были замечены космонавтами на МКС. Потом цены поддали газу и улетели за горизонт событий.

Конкуренция за место — как в престижнейшем вузе. От этого всякий обладатель распаханных квадратных метров воображает себя немного божком и выдвигает огромное количество требований, которым должен соответствовать потенциальный жилец: работающий на канадской работе, богатый, с высоким кредитным рейтингом, хвалебными отзывами от предыдущих лендлордов. Некоторые идут дальше и предлагают вовсе унизительные правила: уведомлять о гостях, платить дополнительные сотни долларов за то, что работаешь из дома (!), не пользоваться стиральной машиной (там стираются вещи их нового младенца) или платить за стрику, которую хозяйка (далее цитата) «открывает по субботам».

Мне нужно отдельное светлое помещение. Отдельное — потому что я веду терапию и преподаю из дома. Это требует тишины и, разумеется, приватности. В случае терапии — всецелой. А свет мне важен потому, что я восемь лет прожила в квартире с одним смотрящим на север окном и знаю, насколько потемки для меня дружны с апатией.

Квартира мне недоступна. Цены на квартиры начинаются от 2000 канадских долларов. Поэтому я таскаюсь по подвалам, пытаясь выискать что-то с нормальными потолками (не срезающими скальп мне, 160-сантиметровой девушке), с хотя бы одним нормальным окном (в которое попадает свет, а не только забор, стена или колесо припаркованного автомобиля) и нормальной площадью (больше шкафа). Но когда нахожу терпимые или приличные варианты, за них, как я уже написала, может соревноваться несколько десятков человек. А лендлорд листает бумажки и выбирает «идеального жильца». Меня пока так и не выбрали.

До слез обидно получать отказы, когда место сердечно понравилось. В мечтах ведь я — невольно, безотчетно — расставила там мебель, развешала картины. А потом получаю по носу и иду на фиг и с мебелью, и с картинами.

Часто плачу сейчас, но держусь. И еще злюсь на милдобрых людей всех мастей, которые раздают советы вроде «переезжай в другой город/страну» или «снизь требования». Тем, кто советует поменять место, хочу в ответ посоветовать самим хоть раз переехать куда-нибудь дальше бабушкиного серванта, а укоряющим в завышенных требованиях желаю относиться бережнее к себе. Ведь если сам привык во всем себя ущемлять, пренебрегая в том числе и базовыми потребностями, то будешь злиться, когда другие не хотят поступать так же. Отсюда все эти слова про капризы, «хотелки» и завышенные требования.

В общем, сложно, но я справлюсь. И всем, кто в подобной ситуации, когда страшно, непонятно и местами унизительно, — держитесь. Это в конце концов укрепляет. Главное не озлобиться и не расчеловечиться.

Всё наше будет.

Вчера случилось совпадение, которое я встретила с удивлением и интересом, а проводила тоской и ощущением тошноты.

Я побывала в доме, который мне давно нравится и за ценой на который я буквально на днях подглядывала сквозь розовые слезы мечтаний о собственном жилье.

Очередной подвальчик, который я договорилась посмотреть, оказался в этом самом доме. Сердце мое, предчувствуя удачу (подобные совпадения неизбежно придают событию привкус приятного фатализма), покрылось щекотными мурашками. Теми, знаете, которые может вызвать лишь влюбленность, музыка или поэзия.

Место, которое я вчуже отметила как свое, шло мне навстречу, как дар судьбы, как неотвратимый рок.

Двое мужчин бодро, с прибаутками, сопроводили меня вниз, и я очутилась там, где благодаря своей жилищной одиссее бывала уже много раз — в тесном помещении, пригодном разве что для тренажера или разработки замыслов убийства одной старушки из Петербурга.

Комнатка была настолько крохотной, что, окажись там грешным делом шкаф и кровать, жить жильцу придется на одной ноге и разве что мыть камбалу боком. Свежий ремонт и новая техника, втянувшая животы в узкости, названной кухонной зоной, и вызвали у меня ту самую тошноту. Потому что я бы очень хотела остаться в этом месте — если бы там было место.

И этот конфликт — ожидания чуда и... встреча с чудом сотворения умопомрачительно дорогого жилья на десятке квадратных метров — сначала всклокотал меня, а потом, настоявшись, стал текстом.

Поэтическое начало.

Онтарийский февраль оттаял, растёкся. В воздухе пахнет смесью лимона, ладана и теплых луж. Взволнованная такой порывистой весной, я полезла гуглить климатическое разнообразие Канады. Чтобы в очередной раз как бы приободрить себя тем, что живу на самом юге севера, а не, например, в провинции Нунавут, в ее арктической тундре, среди моржей и кислых ягод.

Мещанская часть поста (она же — предметная. Малевич, отойди).

Самая бесполезная вещь, которую я брала с собой, переезжая в новое место, — обувь. Из Братска в Сочи я ехала в январе, и на мне были тяжелые, как два ведра с водой, меховые сапоги. Сапожищи эти неплохо выдерживали крепленые сибирские морозы и по сравнению с валенками имели в облике некоторое изящество. Однако, едва сойдя с поезда на подогретый южными лучами перрон, они тут же превратились в крокодилов.

Чудовища эти все восемь лет, пока я жила в Сочи, пролежали на антресолях. Берегла ли я их как память или просто забыла выкинуть, сказать затруднительно.

А вот уже в Канаду со мной прикатились сапожки, которые я купила для сочинской зимы. Такие красивые, новые. Мне чертовски жаль было их оставлять. Кто ж знал, что в озерном краю существует только два вида погоды — дубак и пекло, и мои любимые сапоги здесь сгодятся так же, как вареному яйцу наседка (в уме: «Малевичу — табуретка»).

Тоже храню, кстати. Но в новое жилье не потащу. Наверное.

А вы какую вещь, которая на новом месте совсем не пригодилась, с собой перевозили?

Ребята, вы даже представить не можете, что со мной приключилось. Сейчас ни сил, ни настроения нет об этом писать, но во мне уже бродит чеховский трагикомизм, который поможет из того, что я пережила, сделать историю. Мама драма, в общем.

Не теряйте. И да, я снова ищу жилье.

I. Я немного пришла в себя и хочу рассказать, что произошло со мной. А именно, как я сбежала из нового жилья на следующий день после переезда. Жанр этого поста — салфеточно-шизофренический, ибо такова сам история — короткая и совершенно фарсовая. Из-за длинноты и пестроты эмоций текст раскололся на два поста.

Много недель без продыху я искала жилье по всему Торонто и его окрестностям. О том, почему найти сколько-нибудь приличное место здесь крайне сложно, я писала тут. Так вот, наконец мне попался замечательный вариант: светлый, просторный подвал в прекрасном районе возле озера. Еще и с каминчиком. Еще и с кирпичной стенкой, что добавляло уюта. Я обратила внимание на неряшливый, пахнущий дешевым материалом косметический ремонт и перепачканную бытовую технику, но подумала, что смогу навести порядок. В конце концов, само место хорошее.

Измотанная поисками, но жутко обрадованная, что наконец нашла жилье, я пропустила трезвон колокола, предупреждающий об опасности. Набат первый: хозяин-иранец не говорит по-английски. Вообще. Совсем. Поэтому общение только через агентшу, видимо, еще и приходящуюся ему родственницей. Второй набат следом за первым: агентша сказала, если что-то из техники не включится, хозяин починит. Это вообще противоречит условиям договора, по которым лендлорд перед сдачей жилья проверяет состояние всего что есть в доме. Третий набат: мне не дали ключей в тот день, когда я должна была уже заезжать. Контакты лендлорда агентша зажала, сказав, что всё общение будет через нее, потому что, как вы уже поняли, хозяин ни бельмеса.

Ладно, думаю я. Главное, мне сдали, это моё. Хотя на сердце холодная лягушка: если с самого начала так, что дальше-то будет?

И вот наконец мне передают ключи, и я, усевшись на скарб из корзинок, картонок и кровати, переезжаю в новое жилище. Пытаюсь включить технику — не работает. Ни холодильник, ни плита, ни стиральная машинка.

Пока, закипая, пытаюсь через агентшу дозваться хозяина, присаживаюсь на собранную кровать и понимаю, что нахожусь под каким-то странным уклоном, словно на горке. На кривизну полов я обратила внимание и до переезда, но, исходя из какой-то разумности мира, решила, что это все-таки совместимо с жизнью. И тут, сидя на склоне здравого смысла, я понимаю: полы настолько кривые, что и техника из-за этого не включается. Т.е. я смогла ухватиться за иллюзию нормальности и какое-то время функционировать в этом окосевшем доме, а холодильнику пофиг, он не желает.

Сатанея от ярости, жду хозяина. Вскоре он объявляется и, выпятив тугой живот, начинает хлопотать. Но хлопотать так, как привык: подпихнул под кособокий холодильник каких-то пластиковых костылей, закрепил на сопли стиралку, замахал руками, когда я указала на опасно треснувшую над газовой трубой кирпичную кладку. И весь он такой размашистый, солидный, белозубый, но в чан летит последняя капля: я перестаю сдерживаться и со слезами кричу, что в этом месте невозможно жить. Он звонит агентше, и всё то же я опрокидываю в трубку ей. Тогда он, очевидно, испугавшись (не меня, не моих слез, а возможных будущих проблем с такой неуживчивой особой), надиктовывает в гугл-переводчик, что хочет иметь счастливого жильца и не понимает, чем я недовольна. Но если недовольна, то могу уходить, он вернет деньги.

Я смотрю в его большие, блестящие глаза, в которых, кроме барственного снисхождения, угадывается и нечто вроде отеческого огорчения и детской, почти святой, простоты, и верю: он правда не понимает. Ничего не понимает, ребята.

...Я опять собираю вещи, снова гружу их и себя и еду назад, на старое место, где пока еще могу находиться. Под конец мне так плохо, что я ничего не чувствую, только тошноту.

II. Кто-то из вас скажет, что я сама выбрала это место. Справедливо, но вспомните, что этому предшествовали недели беспрестанных поисков по всему огромному городу и несколько отказов (эти товарищи ведь тоже искали идеального жильца, который — внимание — не испортит свежего ремонта!). К тому же я была излишне зациклена на других параметрах, и пропустила огромного слона, который не просто находился там, но еще и оттаптывал мне ноги, пока я восхищалась просторами подвала и его большими окнами.

А хозяин, этот скроенный по плюшкинскому образцу персидский шах — скряга и вдобавок дуралей, сэкономив на выравнивании полов, угробил прекрасное помещение, из которого можно было сделать дивную квартирку. Потому что грошовый, во всем небрежный — от ободранных краев криво поклеенной плитки до замазанных краской розеток — ремонт исправить можно, а вот полы уже не переделать. Только заново всё ремонтировать.

Мне пришлось потратить много сил и нервов, но я выучила хороший урок. И нет, он не про то, что теперь на просмотры нужно брать с собой уровень (хотя неплохая идея).

Прежде всего он про то, что есть люди, у которых мир в голове устроен до изящества просто: купил метры — сдал метры. Об эстетике, да что там эстетика, о минимальных жилищных стандартах они не задумываются, потому что главное получить деньги. Другие люди для них — источник прибыли, и только. Курочка — вот она. При этом они могут быть вполне беззлобными, дружелюбными даже, но дел с ними иметь категорически нельзя, потому что за этой занавеской из простоты и открытости одно-единственное желание — откусить от тебя кусок. «По-родственному», как сказал бы Щедрин.

Я добралась до GPT-чата и поболтала с нейросетью. Первым моим вопросом был, конечно, вопрос «как мне найти жилье в Торонто». Разумеется, ни робот, ни бог, ни слет битвы экстрасенсов, ни консилиум свечных бабуль не может сколь угодно вразумительно ответить на этот вопрос. «Это трудно», — изрекла нейросеть и рассмешила меня.

Но вообще ее болтовня меня растревожила. В смысле, это замешанный из колоссального числа разной информации текст, который порой не имеет ничего общего с реальностью. Например, робот рассказал, что в Братске есть музей изобразительного искусства с экспонатами XVII века. Или написал про неизвестную картину Максима Горького. При этом сама речь СhatGPT складна, ткань текста гладенькая. По крайней мере прозаического, потому что, когда я попросила робота написать мне добрый стишок, он жирно нахалтурил с рифмой.

Как бы то ни было, звучит искусственная речь вразумительно. И в моей голове завибрировало, как при встрече с чем-то мертвым. Сработал тот самый эффект зловещей долины: вижу живое, но знаю, что оно неживое, и сложить два этих факта в одну коробочку не могу.

А еще ранее я развлекалась с рисующей нейросетью, и скажу вам, что куски её творчества вызывают у меня совсем уж тошнотворное чувство. Попросила нарисовать старый телефон. Она создает варианты, и на каждой картинке вроде бы телефон, но что-то в нем противоестественно: то форма странная, то цвет, то какая-то деталь чужеродная торчит. В общем, пока у искусственного интеллекта получаются иллюстрации, которые она подглядела в кошмарных похмельных снах. Что-то шизофреническое есть в этом. Какие-то галлюцинации, только у робота.

А у вас какие эмоции от встречи с нейросетью?

Теперь я точно знаю, когда лучше всего учится иностранный язык. Когда без вариантов: хочешь не хочешь, а говорить надо. Причем на жизненно важные темы.

До того, как я начала искать жилье и общаться со всей этой вереницей из лендлордов, переделывающих темные подвалы в темные квартиры (а соотечественники еще сочинцев с их жилыми гаражами ругают), я не умела настолько хорошо устно выразить свою мысль, как умею это теперь — спустя два месяца беспрестанной рыси и переговоров.

Я посещала занятия в университете Торонто, ходила в английский клуб при церкви, заводила знакомства с местными, но теперь поняла: лучше всего язык прокачивается в условиях критической необходимости говорить на этом языке и понимать, что сказали в ответ.

Вся остервенелая подготовка к IELTS в России не дала столько, сколько хоровод из разношерстных домовладельцев, с которыми нужно договариваться, про которых нужно выяснять, которым нужно рассказывать о себе. С которыми важно научиться ругаться (отсылаю к посту про мой неудачный переезд в подвал с горбатыми, как верблюд, полами).

Разумеется, самому самого себя (простите мне тавтологию) в условия повышенного языкового давления поставить вряд ли получится. Жизнь, скорее всего, затолкает. Впрочем, может и не затолкает, тогда язык будет развиваться постепенно. Ну, а если жить в русскоговорящем чайнатауне, то он вполне может остаться на уровне одного таксиста, эмигрировавшего из России после перестройки. Когда я садилась в машину, он спросил: «Ду ю Вэл?»

Я не оцениваю этого таксиста. Просто я тогда растерялась, но быстро нашлась и заговорила с ним по-русски. Он облегченно выдохнул и потом во весь путь распространялся, как хорошо теперь живется в России и как он хотел бы туда вернуться, но внуки не дают. Именно благодаря этому таксисту я узнала, что россиянин, несмотря на отсутствие целостной русской общины, может жить в англоговорящей части Канады без знания английского языка.

А вы как учите иностранный?

В любые свободные минуты я беру с полки (нынче, в ожидании переезда, — из коробки) книгу и коротким набегом читаю. В меня сейчас влезает немного — несколько страниц, потому что голова занята жильем. Но и в этой суете и маете я не могу не читать, я хочу читать; книги дают мне силы и вдохновение. И вот я беру книгу, зная, что она может повлиять на мое состояние до конца дня.

Конечно, чужие строки всегда соприкасаются с чем-то торчащим из меня в данное мгновение. Таким образом чужое бессознательное беседует с моим. Чувства и переживания от прочитанного, увиденного или услышанного — всегда некий подстрочный перевод символов, которыми автор говорит с нами. Но собственным словарем.

Искусство — единственный способ общаться без предубеждений и дешевой гордыни, заваренной на цвете паспорта или государственных размахов; без всего того, что часто называют достижением цивилизации. Там, где художник по тем или иным причинам — от отсутствия сил до цензурных запретов — не может говорить, сначала образуются пустоты, а потом происходит разложение. Как сказал Лотман: «Не изобретённая одним человеком машина будет изобретена другим — ненаписанное произведение останется ненаписанным».

…И когда я беру книгу, я ощущаю некую заполненность или, лучше сказать, наполненность. Я чувствую, как ко мне прирастает что-то значимое, ценное, что-то утешающее. Варлам Шаламов мог умереть в лагерях и не написать своих «Колымских рассказов», от которых рвется сердце. Истории про доносы, отречение родных, лагерные бараки, в общем, истории про смерть оборачиваются историями про жизнь. Ту, за которую стоит бороться, ту, которую необходимо наполнять смыслом. И нет ничего более осмысленного, чем созидание.

Мы живем в мире идей. Все, что нас окружает: города, технологии, вещи, стихи, мода — однажды родилось в чей-то голове, было обращено в слово, а затем — в материю.

Искусство помогает задавать вопросы и искать ответы, даже бессознательно. Никогда не знаешь, где и как отзовется тот или иной текст, фильм, музыка, картина. Но рано или поздно любое творение проявляет себя новой идеей, чаще всего далекой от той, который была вдохновлена. И эта идея прирастает к миру.

Прочесывала Фейсбук, нашла объявление о квартире в нормальном районе. Пишу женщине, которая это объявление выложила. Она среди прочего просит выслать ей шесть (!) последних выписок с банковского счета. В ответ на это я прошу показать мне право собственности на квартиру. На что мадам возмущенно отказывается. “It’s extreme”, — пишет она и добавляет, что не будет непонятно кому с Фейсбука отправлять документы. Мы прощаемся, и спустя мгновение мадам повышает цену на 100 баксов. Видимо, для компенсации моральных страданий, причиненных челядью, которая, в ее представлении, обязана показывать все свои мыслимые и немыслимые документы-справки и платить при этом непомерную ренту тому, кто даже не считает нужным подтвердить, что он на самом деле хозяин жилья, а не камбала свежемороженая.

Вот так жутчайший дефицит жилья приводит к оскотиниванию тех, кто этим жильем владеет.

Всё-таки жизнь с прожитой травмой куда более интересное мероприятие.

Может прозвучать странно, но я благодарна своей травме за то, что она была, а себе за то, что нашла силы вкладываться в длительную терапию. Потому что на месте прожитой травмы, кроме рубца, появляется еще что-то очень теплое и трогательное. Это чувство безусловной любви — к себе и миру. Звучит довольно наркомански, но именно так я это ощущаю с того самого сентября, как меня после стольких лет наконец отпустило.

Пока человек под влиянием травмы, он ощущает только ее. Она движет всеми его действиями и подмешивает деготь во все события и переживания, даже счастливые. Но стоит травму прожить, она становится бесценным опытом. Обнаруживается множество опор. Появляется куча инструментов, с помощью которых несказанно легче помогать себе двигаться вперед — с ровной, без качелей и угаров, радостью.

На днях я проснулась утром с привычными мыслями о жилье и прочих заботах и не почувствовала тревоги. Ее просто не было. Были переживания, да. Но в них не было страха, тем более ужаса.

И я сразу вспомнила историю, рассказанную на учёбе одним из моих гештальт-тренеров: он вышел на какой-то станции купить мороженое, а его поезд уехал. С вещами, разумеется, со всем ценным. А он стоит и понимает, что не только не паникует, а вообще чувствует себя спокойно и уверенно. Ну, уехал и уехал. Догонит. И добавляет: «Я подумал тогда: о, а что, так можно было?»

Как я тогда позавидовала этому тренеру.

Это было в прошлом мае.

А теперь и я, ощущая силы и возможность ровно дышать, думаю: а что, так можно было?

Нахожусь между домами, т.е. в стадии перевозки вещей.

Только переезд обнаруживает, сколько у человека имущества — различного рода склянок, тряпок, просроченных лекарств и вообще не пойми чего — на бодрую голову разберусь.

Собака растерянно бродит среди коробок.

Впереди самое важное — вычистить новое жилье и расставить там всё аккуратно, красиво и так, чтобы удобно было брать, мыть или защищать в случае набега фанатиков.

Сценарист моей жизни, сочинив для меня переезд в подвал на улице Дружбы, где полы что холмы, опрокинул пару рюмок (а скорее, бутылок) и решил, что скатывающиеся к центру географии Валя и холодильник — недостаточно остро. Поэтому после сражения с иранским лендлородом на улице Дружбы сценарист придумал, что жить я буду на улице Поединка. Я не шучу, просто на всякий случай перевожу названия улиц для тех, кто не знает английского. Кстати, тут хозяева тоже иранцы, только в отличие от тех, с Дружбы, у них есть уровень.

Итак, теперь мой адрес — улица Поединка, один там вполне милый подвальчик.

Я уставшая, сил радоваться — только краешек губ приподнять. Но внутри я остываю с треском, как бабушкин утюг.

Многие великие психотерапевты описывали свой удачный и неудачный опыт с клиентами. Я не великий и даже еще не доученный терапевт, но у меня есть потрясающий случай творческого озарения во время сессии, и я хочу им поделиться.

Одна моя постоянная клиентка (назову её Василисой), привлекательная девушка, вот уже больше полугода о чем бы ни рассказывала, неизменно улыбается своей очаровательной улыбкой. И неизменно заплетает-расплетает себе длинные косы. Я понимаю, что и улыбка, и манипуляции с волосами — это побег от сильных чувств и переживаний, с которыми девушке невыносимо соприкасаться.

И вот на очередной сессии Василиса, привычно запечатывая чувства улыбкой и плетением кос, как бы резко меняет тему и начинает сетовать, что перестала влезать в старую одежду. Я внимательно слушаю, потому что чувствую: открывается важное. Далее Василиса вспоминает, как в детстве из-за полноты мама называла ее хрюшкой, заставляла бегать, а для съемок одевала в черное, чтобы на фотографиях дочь казалась тоньше.

И тут я, совершенно внезапно для самой себя, поворачиваюсь к камере в профиль и говорю:

— Посмотри, какой у меня нос.

— Вижу. Мне очень нравится твой нос, — отвечает Василиса.

— Ты знаешь, и я очень люблю свой нос. Но так было не всегда. Лет до 28, пока я не пошла в терапию, я ненавидела свой нос. Помню, как в детстве родители ставили меня боком, отходили на пару шагов и обсуждали мой нос: насколько он вырос. Это был их собственный стыд. Наверное, их родители поступали с ними похожим образом. Но это не меняет того, что я вся состояла из стыда за собственную внешность. Мне казалось, что сначала в комнату входит мой нос, а потом остальная я. Вот каким гигантским он мне виделся.

Тут я впервые замечаю, как Василиса перестает улыбаться, ее пальцы наконец затихают. Она сидит, внимательно слушает, и лицо ее — как бы другое лицо. Оно разгладилось, с него сошли красные пятна, оно ровного румяного цвета; немного печальное, сосредоточенное, но не напряженное. Первый раз расслабленное. И невероятно красивое какой-то иной, вдохновенной красотой; той красотой, что складывается не из правильности черт, но состоит из свечения внутренней силы, свободы.

Я тоже чувствую себя спокойно и уверенно, хоть только что поделилась некогда такими сложными для меня переживаниями, а теперь просто опытом.

Вот так я осознала, насколько это важно — поддержать стыдящегося человека опытом проживания собственного стыда.

Ты можешь по-настоящему блистательно пользоваться чем-то только тогда, когда понимаешь, из чего оно сделано и как работает.

Чтобы научиться красиво говорить, нужно разобраться не только в языке как в системе, но и в том, как речь влияет на собеседника. Я всегда своим студентам, с которыми занимаюсь литературой и речью, говорю, что большинство недооценивает не только силу слова, но даже силу его части или вообще ударения. С суффиксами вроде более-менее понятно: многие знают, что собачка звучит ласково, а собачище — грубо благодаря эмоциональным суффиксам.

Но знали ли вы, что и ударение способно передать истинное отношение говорящего к предмету? Допустим, когда мы — часто бессознательно — переносим ударение на окончание, мы придаем тому, о чем говорим, пренебрежительный оттенок: не фирма, а фирмА, не песня, а песнЯ, не баржа, а баржА и т.д.

В основе этого явления, как, впрочем, в основе всего, что связано с языком, лежит психологическая причина: когда мы выталкиваем ударение на окончание, мы убираем из зоны внимания основную часть слова. Основа становится второстепенной, несущественной. Главное ослабляется, делается небрежным, иногда — вульгарным.

В общем, хотите что-то обесценить — перетащите ударение на конец слова. (Вспомнила, как мама одной школьной подружки называла ее тогдашнего парня по фамилии и не иначе как ВолкОв вместо Волков, выказывая полное к нему презрение.)

Последите за своей речью. Устройте сеанс лингвистического разоблачения :) Пишите, если заметите, как одним только ударением умудряетесь отхлестать по щекам или, напротив, возвысить предмет ваших разговоров.

Сколько людей жило и умерло на свете?

Сколько из них жило в подвале?

Я, как булгаковский Мастер, снимаю подвальчик. Сверху еще два этажа. На первом обитает пожилой и до неприличия благообразный тем холеным благообразием, которое, дай бог, будет и у меня в мои 70, мистер Джон со своей женой; на самом верху живут хозяева моего подвала — молодые супруги с новорожденной дочкой.

У пожилых супругов — о да, я заглянула в их окна — есть книги, хрустальная люстра и массивные стулья-троны вокруг стола времен какого-нибудь славного рыцаря.

В подвале со мной соседствует чернокожий парень по имени Кайл. Он живет за стенкой, мы делим только прачечную. Кроме того, что Кайл милый скромняга и после стирки плотно закрывает стиральную машину, чем вызывает у меня марш бесюнов, я о нем ничего не знаю. Впрочем, немного знаю, но не хочу распространяться.

Я обзавелась красным книжным шкафом и комодом, больше похожим на амбарный винный ящик.

Каждый день я хожу гулять. Район мне нравится все больше и больше, и не помпезностью архитектуры, а пестротой высоких деревьев, многие из которых уже цветут чем-то розовым, желтым, синим и белым. Оттенки и запахи этого цветения слагаются в один объемный импрессионистский пейзаж, который не передает ни слово, ни фотография. Мне спокойно и уютно.

Теперь, кажется, я наконец могу назвать это место домом.

Я позволила себе не торопиться.

Жизнь в эмиграции — это почти ежедневные встречи с чем-то новым. А на все новое мозг тратит колоссальное количество сил. И вроде бы это хорошо: нескончаемая тренировка, построение новых нейронных связей. С другой стороны, энергия, которая могла бы пойти на развитие, уходит на адаптацию. Даже русский язык, пересаженный в новую почву, ощущается иначе. И дело не только и не столько в примеси английских слов, но в самом речевом звучании, которое я даже акцентом назвать не могу. Это просто чужеродное фонетическое напряжение. Как будто русский язык для эмигрантов написала нейросеть. Впрочем, я встречала людей, сохранивших мелодику родной речи даже после нескольких десятилетий жизни в другой стране. Мое уважение им, потому что да, это сложно. Нужно быть крайне чувствительным к языку. А это, как мне кажется, рождается только из любви к себе. Потому что человек — это прежде всего его речь. Речь — еще один круг кровообращения. Наверное, поэтому большинство моих литературных студентов — в эмиграции. Им хочется сохранить эту часть себя.

Еще я задумалась над модным нынче словом «релокация», которым переехавшие — в основном вынужденно — в другие страны люди именуют эмиграцию. Для меня это не что иное, как эвфемизм, а эвфемизмы нужны для смягчения ужаса или стыда. Так вот, я вполне открыто говорю себе и вам: я Валя, и я эмигрантка.

Я позволила себе не торопиться и медленно осваиваться здесь, в Канаде, где, пожалуй, такие же люди, только читали они другие книги и на других языках.

Вчера на литературе со студенткой из Барселоны (Саша, привет) читали один из «Компромиссов» Довлатова. Тот, который про похороны директора эстонской телестудии.
Не сосчитать, сколько раз я читала «Компромиссы» и конкретно этот, на мой взгляд один из самых удачных рассказов цикла, но вчера через диалог со студенткой постигла какую-то новую его суть, которая раньше была близоруко размыта.

Саша сравнила диалоги Довлатова и Хемингуэя, и внутри меня настырно сцепились художественный и психологический контекст двух постмодернистских вселенных. Сцепились настолько, что я не могла перестать видеть проступающие между диалоговых реплик строки, в которых обнаруживался настоящий смысл текста. Хемингуэй всплыл в памяти моей студентки потому, что основные его идеи — в промежутках, в паузах. Как и у Чехова-драматурга. Как у Довлатова. Всё главное происходит не в строках, а между ними, когда мы соприкасаемся с собой.

«Компромисс одиннадцатый» не просто история о саркастическом журналисте, который, ненавидя притворство и фальшь, вынужден притворяться и фальшивить (идти, собственно, на компромисс). Не просто повествование человека без места в жизни: ни дома, ни близких отношений, даже пиджак на нем — бывшего любовника его подруги. (Тут самое время обратить внимание на то, какими словами Довлатов заканчивает рассказ. Это реплика, словно бы вообще не относящаяся ко всему этому экзистенциальному кризису про поиск себя в мире с потерянным будущим: «Пошли, — сказал Быковер, — надо занять места в автобусе. А то придется в железном ящике трястись…» Обратите внимание на эту аллегорию — необходимость занять место в автобусе).

Этот рассказ о том, что человек, где и с кем бы он ни находился, делает это по собственному выбору. Даже если от последствий этого выбора тошнит.

Я прочел и содрогнулся. Комнату заполнил нестерпимый жар. Голубые стены косо поползли вверх. Перед глазами раскачивались эстампы. Приступ удушья вышвырнул меня за дверь. С шуршанием задевая обои, я устремился в ванную. Склонился к раковине, опершись на ее холодные фаянсовые борта. Меня стошнило. Я сунул голову под кран. Ледяная вода потекла за шиворот.

Марина деликатно ждала в коридоре. Затем спросила:
— Пил вчера?
— Ох, не приставай…
— Обидно наблюдать, как гибнет человек.
— Знаешь, — говорю, — проиграть в наших условиях, может быть, достойнее, чем выиграть.

Я много работаю с эмигрантами. У меня множество друзей и знакомых, которые по желанию или нужде уехали из России. Я сама живу в Канаде уже больше трех лет. В общем, историй адаптации, включая собственную, у меня набралось — на целый цикл. Истории совершенно разные, но у них есть общий лейтмотив — злость на новый дом. Злость, доходящая порой до ненависти.

Первые несколько месяцев свежепереехавшему не до обнаружения реальности. Эмигрант не успевает замечать свои чувства, потому что он в постоянной рыси: сделать документы, найти работу, снять жилье, разобраться с местной медициной и банками; да, черт возьми, первый раз сходить в парикмахерскую в чужой стране — истинный подвиг. Вокруг всё другое — от языка до смесителей, от дорожных правил до розеток. Попробуй со всем этим разберись, да еще и через непонятный язык и чужую культуру. Даже знакомый многим английский в среде звучит и пахнет иначе.

А когда основные задачи по обеспечению себя жильем и средствами более-менее решены, начинается новый этап — непосредственной социализации. И вот тут и прорывает ту самую злость, которую доселе размазывало стремительностью событий и изобилием новизны, а то и вовсе гасило виной или стыдом. (Иногда это звучит примерно так: «Меня эта страна приняла, я не имею права злиться».)

Злость всегда говорит о потребности. Потребность у людей, помимо безопасности, — в людях. Эмигрант идет к другим эмигрантам и выясняет, что им так же тяжело, как и ему. Разумеется, поддержку у них взять можно и нужно, особенно на первых этапах, но вот дальше адаптироваться закрытое, а в случае с русским — еще и разрозненное — сообщество помогает слабо.

И тогда человек сталкивается с необходимостью встраиваться в среду: учить язык, общаться с местными, узнавать культуру своего теперешнего дома. Вот тут-то и вылезает много злости, которую каждый выражает по-разному: «В этой стране одни мошенники (притворно улыбаются, ненавидят русских и т.п.)!», «Да тут тоже одни коррупционеры!», и вот это вот, ставшее афоризмом - «Они все тупы-ые!».

Выясняется, что проблемы, с которыми сложно обходиться в России, в другой стране решать подчас еще сложнее.
Злость проецируется на местный язык — эмигранты начинают его ненавидеть. «Вот раньше любил испанский, а как переехал в Испанию — слышать его не могу!»

Но чтобы увидеть реальность, необходимо общаться с местными жителями, постигать их культуру. Это не значит стать менее русским. Это значит осознавать, что теперь ты кто-то еще, и эту часть тоже предстоит принять. А происходит это только через освоение речи.

Многие мои клиенты называют себя изгоями, гастарбайтерами. Одним словом — чужими. И это ощущение неприкаянности сохранится, если не учить язык и не общаться на нем с местными.

И самое важное. Если вы испытываете отвращение к языку той страны, где теперь живете, попробуйте искать вещи и явления, которые вам в этой стране приятны. Исследуйте: смотрите по сторонам, ходите в незнакомые места, улыбайтесь прохожим. Через обнаружение хорошего, интересного можно снизить напряжение и перестать саботировать узнавание нового языка и через него — культуры. И своего нового дома.

Когда я только пришла в терапию, мой терапевт предупредил, что однажды литература может перестать быть для меня важной. Потому что я найду новые способы выражать и проживать свои чувства, и творчество прекратит быть чудотворством.

Я рано начала радоваться собственным словам. Помню: мне три года, я бегаю и повторяю рифму, которую только что изобрела — «ложка — поварёшка»! Я чувствую гордый восторг оттого, что мне удалось придумать такое волшебство. Насколько я понимаю, меня впечатлила звуковая гармония, которую я и по сей день ищу в словах.

Еще до того, как научилась писать, я изобрела фольклор: придумывала и рассказывала друзьям разные истории, иногда даже рифмованные. Дети тянулись ко мне послушать их, это взывало зависть у некоторых товарищей. Одна девочка как-то заявила, что это всё я узнала по телевизору и теперь выдаю за свое. А мама одноклассницы, прочитав мой стих, написанный в девять лет, сказала, что я не могла такого написать. (Любопытно, что я и поныне получаю подобные упреки.)

Кстати, одним из первых письменных артефактов Валентины Щербак Петровны (именно так я визировала свои труды) — рукопись о семье неких Хлебовницких. Сюжет, к сожалению, моя память, а точнее, беспамятство выело подчистую.

Как-то мы гуляли со школьной подружкой. Нам было лет по двенадцать. Я смотрела на дома, деревья, ямы на асфальте, вывески — все привычное, неизменное, в общем, то, что составляло тогда мой детский мир, и стала этот мир вслух описывать. Подружка послушала, а потом сказала: «Тебе надо быть писателем».

Моя страсть к языку, речи, искусству литературы в целом — на таком дремучем уровне, что вылезает наружу, даже когда сознание обесточено. Однажды, выходя из-под наркоза, слышу свой голос, который рассказывает что-то про Бунина. Складно, связно, иронично. Напротив меня сидит суровый лысый анестезиолог и увлеченно слушает. Он потом рассказал, что до пробуждения я повествовала минут пятнадцать.

…Мой терапевт больше пяти лет назад предупредил, что я могу перестать писать. Я не слишком испугалась, потому что подумала: если для меня станет важным что-то иное, какая разница? Но вот я сижу сейчас на своем диване и в решеченом свете абажура, плетенного из икеевских хворостин, подбираю слова. Такие, чтобы вы поняли меня именно так, как я этого хотела.

Часть моих рассказов и публицистических текстов на «Патреоне» (многое в открытом доступе, но если вы подпишетесь — будет классно).

О том, как вселенная давала мне подсказки, а я над ними иронизировала. До поры до времени…

Несколько раз в жизни со мной случались невероятные, почти чудесные совпадения. Как раз из-за их невероятности я бы могла решить, что это кульбиты моего воображения, но к событиям тем прилагаются свидетели, поэтому могу заверить сама себя и вас: всё, что я напишу, чистая правда.

Об одном из подобных чудесных совпадений, когда мне и моему знакомому по имени Лёня приснился одинаковый сон, я уже писала. Если коротко: как-то я увидела сон, где мы с Лёней пришли ко мне в квартиру, но та почему-то была вся в ярких красных оттенках. В тот же день мне пишет не подававший долгое время ни одного признака бытия Лёня и говорит, что ему приснилось, как он гостил у меня дома, но интерьер почему-то был красным.

А вот свежая история, та, что про подсказки.

Многие из вас знают, каким долгим и изматывающим был мой поиск жилья в Торонто. В трудных ситуациях даже самый критически мыслящий человек иногда начинает придумывать себе дополнительные опоры в виде охоты на магические подсказки вселенной. Ну, знаете, спросить у книги, карт, пучка укропа, расплавленного в виде лика Девы Марии сыра на бутерброде и т.п.

И вот я, почти обессиленная, тоже начала искать тайные знаки. То увижу будущую судьбу в названии улицы (что плохого можно ожидать от улицы Дружбы?), то в знакомой по ирландской романистике фамилии хозяина. Эта игра забавляла меня, хоть немного отвлекая от угрюмых мыслей.

И вот как-то раз перед очередным просмотром я зашла в макдакашную и, набив заказ, получила чек с номером 911. Стоя в очереди, я увидела бегающего по рабочей зоне менеджера, который увещевал сотрудников не стесняться в случае необходимости звонить в «911». Каково совпадение! Но обалдела я, когда пару мгновений спустя услышала радиоголос Леди Гаги, напевающий:

My biggest enemy is me, pop a 911
My biggest enemy is me, pop a 911

«Это знак! Наверное, буду жить в доме с таким номером», — хихикнула я.

И напрочь об этом забыла.

Проходит несколько месяцев. Я, сидя у себя в подвале, вспоминаю о необходимости поменять в банковском аккаунте почтовый адрес. И, напечатав номер дома, понимаю, что с экрана на меня изо всех сил таращатся цифры — 9 – 11. Номер моего дома на двух хозяев.

Как я хохотала от восторга — не описать. Вселенная, стоя со мной в макдакашной, практически прокричала мне в ухо мою судьбу, но я не вняла.

К слову, мое мышление далеко от магического. Здесь я хотела рассказать лишь про магию того, что называю чувствительностью к себе и миру. Который сложен и полон изумительных вещей. Даже в самые морочные времена чудеса эти не исчезают, и подмечать их, удивляться и радоваться им и означает жить.