Я плыву. Медленно и лениво волна
толкает борта, как теленок – косой штакетник.
Два сантиметра с половиной
за год – на запад, в сторону с солнцем.
Только берег никак не уменьшится,
Мне все ещё машут. Кричат,
Что вода и небо везде те же.
А я пробую соль на вкус
и от этого делаюсь старше.
Геология – это не просто наука, но стержень.
Можно сравнивать воду и воду, небо и небо.
Чашки чая с заваркой из розы,
напоминающей цвет купороса.
В кране вода, в словах ударения,
собаки с детскими лицами.
Но живое лучше в различии, чем в сравнении.
Потому что единство есть желание притянуть за уши:
Чувство скорби толкает искать похожее.
Так тянешься тщетно, словно за книгой,
на верхнюю ветку. И уже болит мышца в боку,
но лень встать на пень или нести табуретку.
За год я уползу ещё дальше,
а ты так и останешься там, на востоке.
Впрочем, придумаешь способ замедлить плиты.
Если не встретиться, то хотя бы стеречь
нас. Наверно, напишешь роман – это муторно долго.
И от этого долго есть надежда на вечность.

В провинции Онтарио, где я живу, начался постепенный выход из карантина: открылись хозяйственные магазины; скоро можно будет, соблюдая привычную для новой реальности дивного мира дистанцию, гулять в парках.

Мне кажется, я теперь долго не перестану шарахаться от людей. Эти несколько месяцев полной растерянности своротили, должно быть, не одну психику. Даже меня – человека, который работает из дома и иногда рад длительно предаваться диванному разврату, – накрыло отчаянием около двух недель назад. Я поняла, что пересидела в заключении, когда стала завидовать звездам, свободно фланирующим по небу. И муравьям. И тушкам фрикаделистых торонтовских гусей, которые, чихая на физику, летают над головой с криками победивших гедонистов. И вообще всем, кому не нужно отгораживаться ото всех, прятать усы и накрашенные губы в маску, простукивать законопаченные границы и тосковать.

Но, кажется, виден берег. Однако я волнуюсь за тех, кто в России, где власть регулирует количество зараженных и умерших от коронавируса с помощью графиков и, наверное, заклинаний. Кстати, любопытно, что шамана они опять задержали, уже с помощью ОМОНа. Значит, в их мироустройстве он существо могущественное. Короче, они еще более чокнутые, чем тот самый бедолага шаман.

В общем, куда ни кинь – всюду нелепица. Похороны шута: обстановка удручающая, но бубенчики позвякивают.

Дорогие мои, завтра читаю один из наиболее нервных своих рассказов о сошедшей с ума художнице – «Котёнок». По нему моё состояние когда-то оценил психиатр :)
Обязательно приходите и поддержите.

Суббота, 18:00 по мск.

Странное время, чтобы быть живым. Не описанный никем опыт. А у меня даже рука не поднимается что-то фиксировать. Какие-то обрезки, отрывки, салфеточный жанр. Взяла в кровать Бродского в надежде, что он отгонит бесов меланхолии.

Очень хочется из этой моей истории переезда в другую страну и наложившегося на нее, как бинт на кровоточащую рану, карантина извлечь пользу в виде повести или романа. Или новой способности обходиться только с самой собой, даже когда очень страшно. Или как-нибудь перестать бояться одиночества. Но вся заноза в том, что одно плюс другое только глубже вонзает лезвие, перерезает сухожилия (я знаю, вы не простите мне столько физиологии в метафорах), и руки виснут как плети, и мысли тупеют, и чувства горчат.

Я пытаюсь найти смысл во всем этом, но, кажется, он, как обычно, просто в самой жизни.

Но все же есть в этом неоспоримая благодать - все лишнее отсекается. В руках остаётся самое ценное. В Канаду я привезла только необходимые вещи (и собаку!). Карантин же учит меня брать наиболее важное в жизнь после него. А главное, увидеть это важное.

У меня есть приятель. Скажем, Лёня. Ему около сорока. Он живет в Германии восемь лет. До переезда за границу Лёня работал в Питерском НИИ и увлекался живописью. Рисует он и правда замечательно. Рисовал… Сейчас забросил.

Лёня дважды был женат. Оба раза, видимо, не слишком удачно, раз браки закончились разводами.

У Лёни уважаемая должность. Ему, по его словам, нравится нынешняя работа, хотя она совершенно не соприкасается ни с научной деятельностью, ни с творчеством. Кажется, там что-то связанное с машиностроением и бумажками. Внешне у Лёни всё хорошо. Только вот говорить с ним мучительно. Этот умный и, безусловно, талантливый человек постоянно себя стегает. За всё. За то, что не уехал из России в 20 лет. За то, что поверял чувства импрессионизму. За то, что женился на тех, на ком женился когда-то. За то, что купил новую вещь. За то, что решил обойтись без новой вещи. Полноценное бичевание. Речь Лёни – вся на шарнирах из вставок: «…но ведь я же дурак», «…я, конечно, совершенно ограничен» и пр.

Это непереносимо.

У меня нет диплома психотерапевта, я не доучилась. Однако совершенно точно могу сказать: Лёня отказывается от себя, отрицает себя. Главным образом, отрицает свое происхождение. Только со мной он говорит на русском, в достаточно ясной манере оценивая родной язык как несовершенный, архаичный инструмент, который пора иссечь. У него вызывает протест моё признание в любви к русскому языку: «Через несколько лет ты его забудешь!»
Лёня всячески высмеивает происходящее в России. Он бросил пить из-за трафаретного – все русские – пьяницы. Веселится, как ребенок, когда ему говорят, что он не похож на русского.

Но Лёне мало оторваться от России, забыть язык. У него частые мечты о небе, о космосе. Ему хочется улететь с Земли, потому что ненависть к себе, отторжение своей сути проецируется уже не только на женщин или родину – что, по сути, материнские фигуры (мать умерла, когда ему было четыре, т.е. «бросила»), а на всю планету, на всё человечество. И это печально, горько.

Я вижу таких лёнь повсюду. Иногда в зеркале. И тогда спешу сказать себе, как сильно себя ценю и люблю, никогда не брошу и не предам. А еще я люблю Россию, просто там тяжело жить. Я обожаю русскую литературу. И березки, черт возьми, я тоже люблю, и эти поля подсолнечные, полыхающие под надутым воздушным шатром лазурного неба. Люблю. Признаюсь в этом и не отказываюсь от своих корней, потому что это – я. С фактом рождения, с местом рождения, с семьей ничего нельзя поделать. Пытаться отторгнуть это означает расщепить себя и сделать навечно несчастным.

«Хоть себе не лгите!» – говорил Достоевский.

И не предавайте себя, добавлю я. Вы – единственное, что у вас по-настоящему есть в этом мире.

Друзья, завтра очередной, но не затасканный, зефир, где я читаю полюбившийся многим рассказ «Отъезжающий поезд». Мне очень нравится, что действие происходит в курортном финском городе. Все эти декорации залива, неба, простора. А еще там женщина постепенно приручает мужчину. И это тоже интересно.

21:00 по мск. Наливайте чего-нибудь и того. Приходите!

Элегия. Ни добавить, ни убавить. Из тетрадки Юрия Живаго.

Привет!

Завтра, в субботу, я в эфире Ютуба прочту рассказ «Красный тюрбан». Он про парня, который в отпуске умудрился втрескаться в художницу с… изъяном. Уютный романтическо-психологический рассказ.

Приходите слухать в 21:00 по мск.

О пользе психотерапии (в том числе в творческом ключе).

Когда я больше трех лет назад первый раз пришла на прием к психотерапевту, я не представляла, насколько это узловой момент мой жизни.

Мне было лет 28, и я находилась на том самом пресловутом краю бездны, где от ужаса так сильно кружится голова, что сорваться вниз кажется выходом.

Итак, я сижу в тесном кабинете в центре Сочи. Кресла укрыты чехлами с изображением британского флага. На столе мутно светит лампа. Мне страшно и дико холодно – до самых костей, до крови.

Но, как известно, самый страшный – первый раз. Потом я поменяла терапевта. Затем я оказалась на группе по отношениям, которая сильно укрепила морально и ускорила моё развитие. Далее – учебная группа. Её ресурс вообще сложно переоценить. Двадцать человек против восьми в отношенческой группе. И каждый со своими тяжелыми чувствами. Поначалу мне снились кошмары про людные места, толпы. Я кричала. Но потом и это прошло. Именно благодаря учебке, не только благодаря личной терапии, я смогла переехать в Канаду. Именно эти люди, мои одногруппники, стоят за спиной, как крепкая и надежная опора.

Ну, и новые знания, конечно. Для меня изучать психику – почти то же самое, что изучать литературу: столь же захватывает и поражает воображение. «Так можно? Так бывает?»

Наверное, все эти мысли связаны с тем, что близится день рождения. Как известно, все подводят итоги в новый год, но каждый – в день своего рождения.

Я сильно изменилась за эти несколько лет. И главное, как говорит мой терапевт, того, что я приобрела, уже не отнять.

Друзья, суббота – день кефирный. Поэтому в эту субботу я снова выхожу в прямой эфир, чтобы прочесть крутой рассказ Фазиля Искандера «Звёзды и люди». Отличная вещь о любви, дружбе и мести. И о звёздах.

Приходите в субботу, в 21:00 по мск. Жду тут.

Чтобы не было метафорического переедания, расскажу вам историю о том, как прелестный фасад может маскировать лабораторию ужаса.

Парень и девушка, назовем их Антон и Жанна. Оба стройные, светловолосые, голубоглазые – в общем, безупречная пара из тех, кто внешностью крайне подходит для рекламы какого-нибудь майонеза или сиропа от кашля. Поженились очень рано под звуки падающих в обмороки матерей. Прожили пару лет, родили ребенка, такого же белкуренького и розовогубого, как и они сами.

Прошло еще несколько лет. Соцсети лоснились от идиллических снимков дружного семейства: ребенок хохочет, супруги обнимаются. Фильтры, рюши, розовый туман. Им все завидовали. Образцовый брак.

…Я иду по кладбищу к могиле брата. У самой дороги стоит высокий камень с огромным выгравированном портретом. Серость гранита не передает ни голубизны глаз, ни соломы волос Антона. Он много лет любил другую женщину, но не мог уйти из семьи. А однажды просто закрылся в гараже и завел мотор. Судя по датам на камне Антону навсегда двадцать семь.

В одной из соцсетей за день до своего самоубийства Антон выложил фотографию, на которой он держит за руку свою Жанну и обнимает ребенка.

Стихотворение-воспоминание Ахматовой о встрече с польским писателем и художником, побывавшем в советском плену, Юзефом Чапским.

Они познакомились на литературном вечере в 1942 году в Ташкенте. После Чапский провожал Анну Андреевну домой. Они шли, и Ахматова рассказывала ему о себе, об арестованном сыне, о том, как ей приходилось унижаться, чтобы узнать у большевиков, жив он или умер.

В общем, Ахматова обнажилась перед Чапским, рассказав ему всё то, о чем говорить было запрещено. Наверное, она чувствовала, что он ее понимает.

Впечатление о встрече – «встрече-разлуке», как называет ее поэтесса, – было столь сильным, что спустя годы воплотилось в невероятное своей художественной силой и философией произведение.

С самых первых строк это стихотворение оглушает. Да что там. Первой строкой: «В ту ночь мы сошли друг от друга с ума…» И рифма этому – «зловещая тьма». Да и «Азией пахли гвоздики» чего стоит…

Стихотворение об узнавании, как говорил Осип Мандельштам. Почти священном.

Добывая какую-нибудь строфу, негоже отмежевывать ее от контекста, но мне больно нравится фрагмент из цикла Бродского «В Англии». В нем такой четкий оттиск замкнутого на себе бытия – островного и жилищного: солёная вода, идущая из крана взамен кончившейся пресной; вещи, живые в прошлом – чучело, срезанная веточка; даже открытки с видами Алжира говорят, что мир замкнут, потому что снаружи есть совсем другой, и люди там «не такие, как мы». А еще в этой строфе всё как бы дозревает до момента, когда пытается вырваться за установленные границы: «В музыке есть то место, когда пластинка/ начинает вращаться против движенья стрелки».

Всякий живущий на острове догадывается, что рано
или поздно все это кончается; что вода из-под крана,
прекращая быть пресной, делается соленой,
и нога, хрустевшая гравием и соломой,
ощущает внезапный холод в носке ботинка.
В музыке есть то место, когда пластинка
начинает вращаться против движенья стрелки.
И на камине маячит чучело перепелки,
понадеявшейся на бесконечность лета,
ваза с веточкой бересклета
и открытки с видом базара где-то в Алжире — груды
пестрой материи, бронзовые сосуды,
сзади то ли верблюды, то ли просто холмы;
люди в тюрбанах. Не такие, как мы.

Пропаганда – вездесуща. Она неотделима от общественной жизни, потому что неотделим субъективизм, на котором пропаганда зиждется. Но когда я вижу, что большая часть текстов для школьных сочинений про героизм, отвагу и самопожертвование, мне хочется реветь.

Государству ужасно выгодно пропагандировать героизм. Герой – это икона. Героика – это система координат. Недаром с каждым годом гвоздики на параде победы всё краснее, а речи – восторженнее. Разумеется, система опирается на милитаризм как на главный «успокоитель качки», однако не менее важное подспорье в нелегком деле вождизма – создание героев. Чаще всего – мучеников.

Я читаю книгу Тамары Эйдельман «Как работает пропаганда». Там собраны интересные истории, хотя комментарии и выводы автора зачастую излишне эмоциональны. Так вот, методы пропаганды мне известны еще со времен обучения на журфаке, но я могу геббельсовские принципы свинтить в более компактный рогалик, и получится так:

1. Субъективизм
2. Агрессия
3. Опора на простаков

И непременно в центре должен быть пресветлый образ исключительной личности или целый сонм таковых.

Например, вот история Павлика Морозова, тринадцатилетнего деревенского подростка, образ которого был канонизирован в умах публики. Павлик не побоялся рассказать опасную правду о своем отце-кулаке, совершив таким образом подвиг во имя родины, Сталина и коммунизма. За свою отвагу он расплатился жизнью: его зарезали. Мученик, короче.

На самом деле Павлик, по всей видимости, не доносил на отца. На Трофима Морозова, за печать и продажу справок для спецпоселенцев, видимо, донесли другие люди. Павлика просто допросили. А под давлением следователя и взрослый скажет, «что надо», не только ребенок. Возможно, Павлик подтвердил слова доносителей еще и потому, что отец недавно бросил семью и ушел к другой женщине. Обида, злость, в общем. Так или иначе, советская пропаганда превратила эту бытовую историю в хрестоматийную, почти библейскую. Павлик доносит на отца во имя истины – отца арестовывают – враги Павлика закалывают (как агнца!) – Павлик святой!

Павлика Морозова прославили, отлили в бронзе, и, вдохновленные его примером, дети по всей стране начали радостно стучать на родственников, желая приобщиться к святыне. Их стали именовать не доносителями, а дозорными, чтобы звучало чище. Но всё равно большинству было понятно, чем воняет. Поэтому, как и Морозова, некоторых «дозорных» убивали. А тех, кому повезло остаться в живых, возили в пионерские лагеря. Там у детей, правда, почему-то случались истерики после посиделок у костра, где они делились историями своего доносительства.

Там, где герой, там непременно и враг, которого нужно ненавидеть. Там, где пропаганда, всегда агрессия. И абсурд. Например, стоит только задуматься над фразой: «все эти *нужное вставить* – тупые/ленивые/жадные люди», сразу становится понятно, что не все. Что среди «тупых» американцев огромное количество умных; что среди «жадных» евреев – множество бескорыстных; среди «оголтелых» феминисток – много разумных женщин, которые нормально относятся к мужчинам. И так далее. Но пропаганда так не работает. Гораздо проще провести гребенкой и зачесать всё на одну сторону. Только стереотипы чудовищно живучи. Сквозь железные установки до правды не докопаешься. Стереотипы становятся частью самоидентичности. Поэтому не нужно удивляться, когда какой-нибудь Тёма Лебедев призывает, а потом вроде как не призывает. Еще раз: пропаганда равно абсурд. Не ищите логики в абсурде, как не ищете ее в беспорядочных ночных сновидениях.

Сейчас машина отечественной пропаганды, я полагаю, должна будет отоварить все свои ресурсы в целях получить народную индульгенцию за обнуление во время чумы.

А на экзамене по русскому, я не сомневаюсь, будут военно-героические тексты.

Друзья, я подтормаживаю с анонсами. Прошу вас не пропустить сегодняшний стрим! Сегодня я буду читать не одна, а в паре с прекрасным Евгением (ссылка на его аккаунт в «Твиттере» https://twitter.com/faustwit)

В 21:00 по мск мы прочтем пьесу Леонида Зорина (это который «Покровские ворота» написал, его пьесы – воистину романы) «Варшавская мелодия». Там такие диалоги… Каждая реплика – глоток вина в жаркий полдень.

Приходите и поддержите нас, даже если этот первый ком сомнется в блин.

От меня в детстве открестились трижды. Первый раз мать сказала, что не хотела меня рожать, но потом решила, «раз бог послал» (такое себе утешение). Второй раз – когда отец заявил, что я не его дочь. К слову, он любил использовать этот аргумент в ссорах с матерью. Это была его ей пощечина. Третий раз меня отверг брат, когда покончил с собой.

Я искала спасения, «угла» и нашла его в литературе. Проникая в вымышленные миры, а затем и создавая собственные. Это очень хорошо, что я испугалась наркотиков. Сейчас, наверное, меня бы и не было.

В общем, детей нужно любить, а то они либо с собой покончат, либо сдолбятся, либо станут писателями.

Мне захотелось почитать вам в субботу чего-нибудь жгуче-страстного, и эротоман Цвейг тут как нельзя кстати. «Письмо незнакомки» - рассказ об одержимости. О том, как девушка всю жизнь любила мужчину, а он о ее существовании даже не подозревал. Меж тем они разделили ложе.

Поразительная по напряженности история. Лучше быть одержимым и сгореть, чем валяться пледом на дырявом кресле и сгнить, как бы говорит нам Цвейг (а он знал, он знал).
Приходите обязательно.
Суббота, 21:00 по мск

Зачала в «Твиттере» тред про Бориса Пастернака и решила заодно выложить запись отрывка из восхитительной поэмы «Спекторский». Отрывок зимний, однако это неважно. Просто вслушайтесь в эти слова. Просто вслушайтесь в душу поэта.

И читайте тред.

Травма русского человека

В превозмогании боли и страданий есть порой оттенок сладострастия. Что-то сродни мазохизму. Люди, испытывающие наслаждение от боли, обычно подвергались моральному или физическому насилию в детстве. Это можно сказать почти обо всех россиянах. Мы – глубоко травмированные, но лелеем последствия наших травм.

Вздыхаем, что вокруг серо и неприбранно, а внутри курлычет упоение от мысли: да, грязно, да, бедно, зато я здесь вырос; зато, вопреки всему, из такого сора продолжают нарождаться добрые и талантливые люди, как я; а творчество вообще питается тоской; дай человеку тепла и удобств, его тело разомлеет и откажется творить, кровь застынет, как желе.

Есть все-таки какое-то изящество в советской эстетике, недаром существуют блоги, публикующие фотографии обглоданных временем зданий, которые вызывают ностальгию у людей, путающих душевность с недотёпством. Думаете, я, плод сибирской провинции, другая? Когда смотрю на снимки родного Братска, понимаю, сколько нужно иметь творческих сил, чтобы там выжить. И тогда то же самое упоение начинает толкаться внутри, и горячая волна подмывает сердце.

И всё же насколько меньше у меня тревоги и насколько больше радости от того, что я вижу вокруг себя в Канаде. Как оказалось важно мне (я могу говорить только за себя) жить среди ухоженности, чистоты, расслабленных лиц. И кровь не превращается в желе, и тело только крепнет. Оказывается, наслаждение можно черпать не из вынужденного аскетизма, не из существования «вопреки», а из жизни «благодаря».

У меня всё. Салфетка закончилась!

Славные мои, в субботу читаю свой рассказ «Горько», разгромленный одним вполне известным писателем. История о том, как парень влюбился в молодую жену своего папки.

Обязательно приходите слушать!
Суббота, 21:00 мск