Я всегда обращала особое внимание на то, что говорят люди и как они это делают. Неряшливое отношение к слову ведет к искажению мысли, и всё послание в итоге сминается, как посылка, идущая из Владивостока в Рязань.

Включаю интервью с интересным мне ученым. Пригласивший его блогер разговаривает так, будто делает это лишь для того, чтобы не слипался рот: вяло и тихо. Однако я все равно слышу, что он даже падежи путает. Устной речи, в отличие от письменной, многое прощается, но, чтобы падежи перекосило, это надо постараться. Вернее, чрезмерно — что опасно — расслабиться. (Выключаю в итоге видео, несмотря на интерес к ученому.)

Но речь нужна не только для того, чтобы быть плохим ведущим. Речь — это прежде всего способ восприятия мира и себя в нем. Наше представление о собственной личности — это прежде всего то, что мы о себе рассказываем. Когда речь скудна, монотонна и от отсутствия логики балахониста, человеку трудно жить, ведь его мир скучен и примитивен.

Красивая речь вдохновляет не только слушающего, но и говорящего. Она способна влиять и на наши действия, и на поступки других. Словом можно утешить, сдержать, примирить, влюбить. Любая идея рождается в голове с помощью слов. Всё, что мы видим вокруг, вначале было чьим-то словом.

Сейчас я веду осенний набор на занятия по литературному и ораторскому мастерству.

Если вы хотите научиться мыслить творчески, притягивать своих людей, упорядочивать и менять мир вокруг себя — этого можно добиться улучшением речи. Мы будем разбирать лучшую мировую литературу, учиться ярко говорить и писать.

Я расскажу о психологических аспектах речи, о том, как использовать метафору. Вы узнаете, почему мир устроен именно так, а не иначе через древнегреческую трагедию и тексты мыслителей Возрождения.

А еще это отличное место, чтобы вместе побыть в общем и родном культурном пространстве.

Загляните на сайт, там основная информация по занятиям.

Пишите мне: @ValMell

Однажды Фрейд посмотрел на банан и засмеялся.

Один из ученых мужей, кто, отдавая дань уважения гению Фрейда, навел ревизию его постулатов и вывел, что социальные факторы человеческой жизни не менее важны, чем биологические, был немецкий социолог, философ и психоаналитик Эрих Фромм.

По его мнению, классический психоанализ изучал человека, но не мог ответить на тривиальный вопрос «Как же жить?». Фромм, споря с Фрейдом, говорил, что нельзя исследовать человека только в ключе его подавленных сексуальных желаний, потому что тот существо общественное, живущее в контексте этических норм, а значит, морально несвободное, и все его тревоги — подарочек культуры.

Например, замечательный текст Фромма «Бегство от свободы» рассказывает о том, как человек западной культуры, изо всех сил сражающийся за свою индивидуальность, оказывается в одиночестве с ощущением ничтожности и бессилия.

Современный человек изо дня в день вынужден идти на компромиссы, будучи погоняем не только внешними факторами, но в больше степени — самим собой. Подобные компромиссы постепенно вытесняют истинные желания и потребности. Он проживает не свою жизнь, страдает от неврозов и от связанной с ними психосоматики. В общем, для Фромма неврозы — это симптомы морального поражения человека в его жизни, в том числе в борьбе за свободу. Невроз можно рассматривать как безуспешное усилие разрешить конфликт между непреодолимой внутренней зависимостью и стремлением к свободе.

Спасение от неврозов Фромм видит в любви к себе. Про различие любви к себе и эгоизма я как-то писала. Если принять себя, то можно прийти к пониманию своих истинных желаний и потребностей. Следующий шаг — их осуществление и, как следствие, укрепление внутренней опоры, а значит, и обретение, как говорят, позитивной свободы. (В противовес ей есть свобода негативная. Например, пнуть проходящую мимо старушку — это негативная свобода. А стать водопроводчиком по велению сердца, хотя мама умоляла идти на врача, — позитивная.)

На это в «Бегстве» есть отличная иллюстрация. Фромм рассказывает о студенте-медике, будущем психиатре. Студенту нравится наука, но он чувствует какую-то апатию и не может понять ее причины. Парень идет к психоаналитику, где рассказывает сон. Во сне студент стоит на вершине небоскреба, который сам построил. Вдруг небоскреб рушится, и парень оказывается под завалами, которые, однако, уже разбирают. Должен прийти доктор, но он почему-то опаздывает, а когда появляется, то ничего путного не может сделать. В процессе толкования этого сна выясняется, что студент в детстве и юности мечтал стать архитектором, но отец уговорил его пойти в медицинский. Парень согласился, решив, что это и его желание тоже. Т.е. желание отца подменило его собственное, но последнее никуда не делось. Отсюда разрушенный небоскреб. Что же до бессильного медика, то он является отражением отношения парня к себе и своей будущей работе. Он не верит, что станет хорошим врачом.

Я и сама почти тридцать лет жила, подавляя свои истинные потребности. И до такой степени наподавляла, что вышелушивать их пришлось годами терапии, да и по сию пору этим занимаюсь, чего уж. Зато каждая раскопанная потребность прирастает ни с чем не сравнимым чувством свободы.

Это были странные годы — размытые. Не тусклые, а именно размытые. Я не понимала, что со мной происходит, и все мои чувства были наглухо, на все пуговицы, застегнуты, так что при любых изменениях в жизни пуговицы с громким — на разрыв — звуком вылетали из-под оторванной застежки, и этим треском глушило до ужаса. Так у меня появились, точнее, отчетливо проявились панические атаки.

Уже потом, в терапии, я узнала, что панические атаки — это отсутствие в психике образа надежной, принимающей матери. И что единственный способ избавиться от них — стать такой матерью самой себе. Не стыдящей, а поддерживающей. Не отвергающей, а сочувствующей. Не обиженной, а терпеливой.

Но пока я находилась в браке, построенном на эмоциональной зависимости, стать себе такой матерью было сложно, ведь зависимость в каком-то смысле антоним эмоциональной зрелости. Хочу добавить, что мы все так или иначе от кого-то или чего-то зависим, дело лишь в степени. У меня степень зависимости была высокой, и психика разбередила себя до панических атак, чтобы привлечь к этому внимание. «Давай ты меня услышишь! — вопило бессознательное. — А не то отрастим опухоль».

Да, взрослеть, будучи взрослым, тяжело и больно. Я словно заново училась ходить, и вовсе не в реабилитационном центре, где все такие же, а в потоке будничных дел, задач, волнений. Я помню, как странно было ощущать первые изменения, внутри они звучали как-то так: «По-старому я уже не могу, но по-новому еще не умею». Это было и страшно, и страшно любопытно. Но то, что тогда казалось абсолютно недостижимым, сейчас моя реальность, где нет панических атак и есть свобода мысли и движения.

Я часто пишу о сходстве работы учителем и психотерапевтом. Одна деятельность сильно помогает мне в другой. Это даже при том, что, как преподаватель, я учу правилам, а как психолог, помогаю их пересматривать.

Между мной и моими учениками, как и клиентами в терапии, создаются особые отношения. Да, они профессиональные, но чувства, возникающие в них, самые настоящие. А любые отношения нужно уметь завершать, потому что их обрыв приводит к различным переживаниям и у меня, и у клиента, и эти переживания могут сквозить долгие годы.

И если в терапии обычно удается договориться с клиентом о том, что во имя его ментального благополучия на завершение нужно взять одну-две сессии, то ученики, особенно школьного возраста, часто просто пропадают, потому что их родители решили остановить занятия.

Остановить занятия можно в любой момент, и на то бывают разные причины — от финансовых трудностей до потери актуальности уроков, но вот чувства остановить нельзя. А в длительных отношениях они появляются. Рождается привязанность, тепло, интерес, однако не всегда родители это понимают. Для некоторых из них учитель — функция. Действительно, есть и такие учителя, но моя преподавательская работа всегда была глубже и просторнее, чем просто вычитка параграфа. Для меня ребенок ли, взрослый ли — это личность со своими чувствами и потребностями. Он приходит то в одном, то в другом настроении. Он меняется. Смеется, плачет, острит, хнычет, молчит, вздыхает, все понимает или не понимает ничего, кокетничает, играет, смущается, засыпает, делится. Когда удается выстроить связь с таким разным даже в пределах одного дня человеком, это настоящее счастье. И печально, когда вдруг происходит обрыв безо всяких объяснений, просто потому что родитель решил: его ребенку больше не нужны уроки.

И правда, уроки могут быть не нужны, но отношения, как я уже сказала, шире параграфов. Если вы родитель, дайте возможность ребенку попрощаться, прожить расставание. Хотя бы напишите, что хотите прекратить занятия. Это важно для вас, это важно для преподавателя. Вдобавок, это учит уважать и ценить другого, его труд, что необходимо для развития собственной внутренней ценности.

На эти размышления меня натолкнул недавний случай. Школьница, очень тревожная, страдающая от бессонниц девочка, занималась у меня два года и, уходя на летние каникулы, сказала, что продолжит, но не появилась вновь. У нас с ней были по-настоящему хорошие отношения. Забеспокоившись, я спросила у девочки, все ли нормально. «Как хорошо, что вы написали! — ответила она. — Мама сказала, что мне больше не нужны занятия, потому что у меня теперь по русскому норм, а мне было страшно вам писать».

В общем, учитесь прощаться и учите этому ваших детей. Расставания — часть жизни, они неизбежны. Если отношения значимые, нужно уметь говорить «до свидания», чтобы мешанина из чувств, неизбежно рождающаяся в месте обрыва, не губила возможности для нового «здравствуй». К тому же доброе прощание — это не только грустно, но и очень радостно.

Я ребенок российского севера, о котором так любят снимать кино. Штаны на несколько размеров больше, чтобы уместить под них еще одни штаны — купленные на том же рынке, но не в крытом корпусе, а на улице, в контейнере номер сто четыре. Зато ватные.

В июне я часто видела сон, что лето закончилось. Это был мой самый тоскливый сон.

А начало учебного года из телевизора, книг или открыток приносило желтый кленовый лист — символ осени. Но для меня это был обман: в Братске не росли клёны. Я чувствовала, как мне подсовывают что-то чужеродное, заставляя соединять мою жизнь с какой-то до заграничного нездешней. Внутри я возмущалась. Мне казалось, что те, кто пытается прилепить ко мне этот лист, не видят, не знают и не понимают меня.

Я не любила сибирской осени, потому что за ней начиналась нескончаемая зима о двойных штанах, но еще больше не любила фальшивые кленовые листы, сыпавшиеся с начальных страниц только что выданных учебников.

Теперь же мне трудно привыкнуть, что кленовые листья, которыми стелет Торонто, — это про меня. Кажется, стоит закрыть книжку, и взгляд упрется во взрыхленную красноватую землю с прибитыми инеем чернеющими березовыми листами.

С деревьев стрясло практически всю листву; еще пара ветреных недель, и останутся одни только прутья.

Отдавая дань извечной позднеосенней скорби, я обложилась английской поэзией. Стихи, как говорил Мандельштам, не читают, а почитывают. Вот и я в поисках строки полезла в шкаф и выманила оттуда Фроста. Сначала мне попалось октябрьское:

O hushed October morning mild,
Thy leaves have ripened to the fall;
Tomorrow’s wind, if it be wild,
Should waste them all.

У обычных людей осенью портится настроение, они грустят. У поэтов тоже портится настроение, они тоже грустят, но у поэтической грусти есть побочный эффект — стихи. Выходит, чем хуже поэту, тем лучше читателю. А значит, мрачный ноябрь Фрост должен был изобразить в еще более контрастных, чем октябрь, тонах. И я стала искать стихотворение о ноябре, который только что наступил. Разумеется, я его нашла, и первые два слова в нем переводятся как «моя Печаль»:

My Sorrow, when she’s here with me,
Thinks these dark days of autumn rain
Are beautiful as days can be;
She loves the bare, the withered tree;
She walks the sodden pasture lane.

Я бы даже сказала, что тут про тоску, от имени которой лирический герой Фроста проживает все свои противоречивые чувства — скорбь по умершей природе и одновременно наслаждение ее траурной красотой.

И как-то этот переход от затихшего, теряющего листья октября к почерневшему ноябрю меня потряс. Это то, что я искала, когда лезла в шкаф — отражение собственных ощущений от не всегда уловимого глазом, но такого пронзительного для сердца превращения золотой пушкинской осени в предзимний обглоданный мрак.

А вот эта картина У. Бримнера идеально иллюстрирует ноябрьское настроение Фроста (и моё):

Итак, суд наконец-то вынес решение о разводе. Больше я официально не в браке, и это великое для меня освобождение.

Брак — опять же официально — продлился ровно десять лет. Это большой срок.

Десять лет назад мне казалось, что я выхожу замуж за человека, во всем противоположного моему отцу. Родитель был гневливым, постоянно срывался на близких. Мой бывший муж, в ту пору жених, напротив, был спокоен и добр.
«Главное, чтобы не был похож на твоего отца!» — наставляла мать. И вот за нее-то я замуж в итоге и вышла.

Повзрослев, мы бессознательно отстраиваем нашу детскую. То, что я приняла за спокойствие и доброту, было на самом деле стыдом и страхом перед женщинами. (Муж незадолго до расставания сам признался в том, что ему стыдно было ходить со мной, например, в ресторан или парфюмерный магазин.) Совершенно нечувствительный к себе, он, разумеется, был нечувствителен и ко мне, и почти все мои переживания игнорировал или обесценивал, ровно как мать в моем детстве. То есть я, убегая от образа агрессивного отца, выбрала материнскую фигуру, которая насиловала другим способом — игнором. (Отсутствие тепла и заботы, пренебрежение чувствами близкого — тоже насилие.)

Иллюстрация такого пренебрежения — весьма интимная история, но я ее расскажу: сейчас мне важно перевести чувства в текст. Задолго до завершения брака секс из отношений почти пропал. Не полностью, ведь я боялась, что, если перестану спать с этим человеком, он бросит меня одну в чужой стране (так позже и случилось, но тогда отвращение уже пересилило страх). Мой тогда еще муж стал спрашивать, почему у нас мало секса. Одной из веских причин было то, что он не заботился о своем теле и не менял гардероб годами, и я много раз просила его лучше следить за собой. В тот раз, о котором пишу, я повторила то же самое. Он ответил, что я всё придумываю, что это не может быть причиной, что я должна хотеть его в любом виде.

Я всё же не жалею, что побывала в этом браке. Там и хорошее было, конечно. Как и в моем детстве, иначе бы я просто не выжила. Я вышла замуж ребенком от страха остаться без мамы и, в общем-то, получила что хотела. В этом смысле мы с мужем были вполне достойны друг друга.

С тех пор я несказанно сильно повзрослела и многому научилась. Но кое-что я делать разучилась. Я разучилась терпеть тошноту и больше не готова глотать дрянь из страха, что меня перестанут любить.

Этому каналу скоро шесть лет, кажется. И хотя я бодро пользуюсь «Твиттером» и пишу в «Патреон» (очень странно лепить кавычки, но первое филологическое образование обвязывает, и это не опечатка), телега была и остаётся главным дневником для моих мыслей и чувств.

Поэтому, если вы тут недавно, листайте ленту назад, в прошлое. Там много хороших текстов, есть даже рассказы и стихи. Мне бы хотелось, чтобы вы это прочли, потому что я писала это собой для вас (разумеется, и для себя, но через вас, через призму внешнего наблюдателя).

Спасибо, что вы тут.

Пойду выпью кофе и посмотрю, выпал ли за ночь снег.

Нейронный электрочайник, изучив мои потребности, время от времени предлагает блогеров, рассказывающих о культуре или науке. Некоторые из них делают это отлично. Но у большинства я замечаю серьезную деградацию речи. Если раньше, к примеру, грамматические ошибки вроде «сказал то, что» или «безотносительно к политике» были изумляющей редкостью, то теперь это блогонорма. Она неизбежно переползает в официальные СМИ и литературу, хотя я слабо представляю, что происходит сейчас в российских книжных.

Речь — это не только грамматика, конечно. Это и словарный запас, и логика, и образность, и проч. Во всех этих областях я наблюдаю следы деградации.

Хорошая речь — признак качества любого жанра, где пользуются словом — от обзора на утюг до песни. Но если в обществе нет запроса на качество, оно не появится. Это развязывает руки всем, кто создает такой контент — и блогерам, и журналистам, и литераторам.

Дискурс университетский, основой которого было познание через чтение (в культуре он отразился, например, в одном из «Приключений Шурика», где даже памятник читает), поменялся на дискурс ультракоротких видео. Там главное выделиться из миллиона подобных роликов, чтобы набрать просмотры. А поскольку примитивная часть человеческого мозга падка на яркое и необычное, то комментировать эту яркость и необычность можно на каком угодно уровне, вплоть до уровня пьяного первоклассника. Всё равно этот шортс разнесется, а с ним и донельзя упрощенный, изувеченный язык. Даже создатели просветительского контента, как я написала выше, всё больше откатываются в мир, где никогда не существовало Розенталя и Зализняка.

Еще лет десять назад для хорошей оценки за школьное сочинение нужно было не только грамотно писать слова и расставлять знаки, но и показывать умение связно мыслить. Теперь главный критерий эссе на «четвёрочку» — соединить фразы так, чтобы остаться в рамках темы; ошибок же любого типа разрешается допускать множество. Мол, покажи, что ты вообще способен думать. Причем именно думать, не мыслить, потому что мышление — это созидательная деятельность, и мыслящего легко отличить как раз по умению логично, грамотно и образно строить свою речь. А думать — значит подбирать слова по шаблону на определенную тему.

Речь заразительна. И хорошая, и плохая речь формируется в среде. Сейчас среда вот такая — из стремительно беднеющего словарного запаса, бессвязных фраз и каких-то поразительно тупых ошибок даже, черт возьми, в падежах. Но если на массовую культуру повлиять трудно, то собственную можно холить и лелеять.

Так, я думаю, победим. По крайней мере не выродимся.

Обнаружила, что от довольно большого числа образованных людей слышу похвалу в адрес речи профессора Соловья. Если кто-то не в курсе, то это персонаж, постоянно предрекающий скорую смерть Путина и последующее всеобщее возрождение.

Часто рядом с образом Соловья появляется и образ Невзорова — его речью тоже любят восхищаться даже весьма интеллектуальные люди. И хотя в Соловье, на мой вгляд, людей прежде всего привлекает ложная надежда на светлое будущее без какого-либо труда с их стороны (умрет Путин — сразу станет хорошо), а Невзоров берет дерзкой категоричностью, насаженной на эффектный художественный прием, о них обоих принято говорить как о хороших ораторах.

Так они правда хорошие ораторы?

Из комментариев к твиту про Соловья, где я выразила свое изумление почитанием этого персонажа, я поняла, что надо написать пост про этику.

Да, оратор, или ритор, в широком смысле — красиво и складно говорящий человек. Но у каждой сферы есть своя этика, о которой, к печали, многие напрочь забыли.

Этика — это совокупность моральных норм. Хороший оратор должен не только красиво вещать, он должен стремиться говорить правду. Здесь я разделяю понятия правды и истины, потому что антоним правды — ложь, а антоним истины — другая истина. Поскольку у меня нет цели пересказывать разные философские учения о правде и истине, то здесь, с вашего позволения, я обойдусь лишь этим тезисом.

Оратор должен подтверждать то, что говорит, по возможности недвусмысленно и с помощью убедительных доказательств. Он стремится остерегаться лжи, полуправды, введения в заблуждение, преувеличения и смещения акцентов.

Поэтому тот, кто говорит, что ему нравится сама речь, а содержание ее не важно, или обманывает, или крайне неразборчив — по-чеховски лопает что дают.

С тем же Гитлером, который сразу оказался в комментариях к твиту, похожая история путаницы между оратором и демагогом. Если бы люди не просто слушали, а слышали, что несет Гитлер, они бы с меньшей вероятностью поддались его пропаганде.

То же и с Соловьем, и с Невзоровым (мне странно обнаружить их рядом с Гитлером, но кто только рядом с фюрером не валялся). Аргумент, что их приятно или интересно слушать, говорит о неразборчивости аудитории и отсутствии у нее запроса на этику.

Мне кажется, отсюда в том числе народная любовь к Путину. Его поклонники не слушают и не проверяют, что он говорит, только как. А его речь часто звучит высокомерно и хамски, зато привычно. Этакий батя. А слова бати не принято поверять этикой.

Хвалить медовые речи, наполненные фальшью или лишенные смысла, как посещать гомеопата, рассказывая, что он помогает. Но гомеопатия лжива, а гомеопат не этичен, потому что он знает, что лжет. Его собственная вера в гомеопатию, если таковая есть, не делает его более этичным, потому что основа врачебной этики — компетентность и непричинение вреда.

Искусно обернутая ложь не становится менее лживой. Более того, люди, которые считают эстетику речей демагога первичной, популяризируют ложь и тем разносят ее.

Как нельзя пересказать чей-то мат не сматерившись, так невозможно похвалить чью-то ложь, не став при этом лгуном.

🎄☃️ В новогоднюю ночь принято загадывать желания. Мне это кажется не просто праздничной забавой. Понять, чего на самом деле хочется, и уметь это выразить — невероятно важно.

Возможно, для того, чтобы «шепнуть желанье сердца», не обязательно давиться жженой бумагой, но замедлиться и почувствовать, воплощения чего вы на самом деле хотите, наверняка стоит.

А если трудно понять, чего хочется, можно задать себе вопрос: «Чего мне не хватает?»

Ну, а я желаю вам изобилия — чувств, желаний, впечатлений, сил! Пусть всё у нас с вами в грядущем году будет славно. И пусть мы будем добрее к себе и друг к другу.

Обнимаю тебя.

Наткнулась на видео про сиамских близнецов. Меня тема слияния и отдельности в последнее время крайне занимает. А тут — сросшиеся восьмилетние девочки — две разные личности, запертые в одном теле.

В начале видео интервьюер задает сестрам-близнецам вопрос: чем они хотят заниматься, когда вырастут. Одна отвечает: быть мамой. Вторая: стать искательницей приключений, чтобы увидеть крокодила.

Далее мать близнецов рассказывает, что узнала о диагнозе на восьмой неделе беременности и, несмотря на уговоры врачей, решила не делать аборт. Важная деталь: мать девочек прочла книгу о том, как женщины прерывали беременность «только из-за того, что узнавали о диагностированном синдроме Дауна». И, посчитав это чудовищным, отказалась от аборта. (Я не понимаю, какая связь между синдромом Дауна и сиамскими близнецами выстроилась в голове у этой женщины.)

Далее она говорит, как нелегко девочкам ходить в школу (одна из их при этом с обидой делится, что их недавно кто-то обозвал пауком), и вообще, жить в обществе, где таких детей отказываются принимать как равных.

У меня лицо замерзло от этого повествования, но еще больше — от комментариев под видео, где сотни людей восхищаются самоотверженностью и добросердечием матери близнецов и с умилением желают одной девочке стать мамой, а другой — увидеть крокодила.

Сначала я подумала, что мое замерзание — телесная реакция на сочувствие бедным девочкам, запертым в одном теле, страдающим частичной глухотой, передвигающимся ползком. Но потом поняла: я в ужасе от того, что мать этих дочерей по собственной воле обрекла их на страдания, оправдывая это любовью. И что тысячи тех, кто посмотрел этот ролик, действительно считают эту женщину святой.

Я точно не вправе осуждать чей-либо выбор. Но, на мой взгляд, решение родить сиамских близнецов — это не про любовь, а про попытку ценой невероятной жертвы добиться признания себя как великого мученика. Причем заранее известно, какой тяжелой будет жизнь сросшихся близнецов, и какой страшной — смерть (когда умирает один, второй погибает следом в течение нескольких часов; представьте себе, каково это: знать, что время твоей смерти определено). В этом есть большая доля мазохизма, который, как это ни чудовищно звучит, видимо, помогает матери девочек чувствовать себя живой и важной.

Настоящая любовь — это желание видеть другого другим, замечать его потребности и чувства.

У сиамских близнецов нет возможности быть собой, потому что они приросли друг к другу. В отношениях двух физически здоровых людей, даже находящихся в психологическом слиянии, есть возможность разойтись хотя бы на время. Постоянное слияние — причина бесконечных конфликтов, ведь люди хотят разного, но, например из страха расставания, вынуждены подстраиваться под другого, подавляя собственные желания. У этих девочек возможности разойтись нет. Выбор одной почти наверняка означает ущерб для другой.

Одна хочет стать мамой, а вторая — путешествовать. И это трагедия, черт возьми.

Их мать свой выбор сделала, но обрекла детей на отсутствие выбора.

Оставляю ссылку на видео тут (язык английский).

P.S. На всякий случай: в посте я рассуждаю о том, что такое отдельность, любовь и выбор. Я не говорю, что теперь этим детям надо умереть. Их жизнь должна быть максимально хорошей. Надеюсь, они смогут радоваться.

О том, как я опоздала стать собой

Вспоминаю упражнение со специализации по телесному подходу в гештальт-терапии. Нужно было в течение десяти минут исследовать пространство вокруг себя: смотреть, осязать, нюхать, пробовать на вкус даже. Не обязательно было вставать, но я поднялась со стула и пошла по комнате. Сначала я бродила по освещенной ее части, но потом ступила туда, куда не доставал свет. В то же мгновение я ощутила пронизывающий до кости холод, от которого продолжало знобить даже после того, как я вернулась под теплый свет лампы.

Тело всегда реагирует, осознаем мы происходящее с нами или нет. Видимо, то была тень (метафора совпала с реальностью, надо же) моего детского травматического опыта, когда я оставалась одна в темноте и чувствовала ужас. Потому что для ребенка одиночество — это смертельная угроза.

Я многие годы жила с этой ледяной дрожью, не ведая причины. Думала, что я просто мерзлячка. Одевалась всегда в три слоя. Помню, с каким интересом и радостью я обратила внимание на то, что забыла надеть перчатки, выходя на продрогшую осеннюю улицу. Это случилось уже тут, в Канаде. Так я осознала, что стала отогреваться.

Этот холод, такой же, что охватил меня во время упражнения, не просто напоминает о детских переживаниях. Он рассказывает мне о том человеке, которым я опоздала стать. Но и о том, кем я все же стала, упорно продираясь туда, к кроватке, стоящей в темной комнате, в соседней с которой слышны крики и плач. Пробившись, я взяла себя на руки и принялась утешать.

Много лет ушло на это укачивание, убаюкивание, утешение, но мне все же удалось отогреться и стать, пусть с большим опозданием, той, кем я на самом деле являюсь.

В пять лет подружки мне сказали, что стишки, которые я сочинила и с восторгом рассказывала, на самом деле из какой-то телепередачи.

В десять я написала басню, и мама одноклассницы не поверила, что это моя работа.

Во время университетской практики газетчики меня упрекали в том, что мысли, которые я выражаю, слишком сложные, а значит, они не могут принадлежать мне.

После я много раз получала комментарии, что мои художественные и даже публицистические тексты — плагиат.

Недавно вообще обвинили в том, что за меня пишет нейросеть.

И тут я таки задумалась: когда человек делает что-то замечательно, его будут неизменно дубасить по шапке.

Попытка проявиться раздражает людей, но и зачастую находит поддержку у тех, кто считает себя более могущественным. Увенчавшаяся успехом попытка может вызвать изжогу даже у могущественных. Вереница же чужих достижений бесит большинство.

Но не прячьте себя из страха получить за талант и результаты собственного труда. Просто имейте в виду, что агрессивная реакция окружающих — нормальна, хоть и вызывает ответное желание запульнуть валенком. (Метафоры нынче у меня какие-то… одежные.) А злость людей на ваше проявление — это тоже, кстати, признание.

Многие мои студенты часто сетуют, что не понимают Чехова, особенно его драматургию. Раньше я в ответ взрывалась тирадой о гениальности творца, но потом поняла, что моими тирадами только лещей распугивать. И чего-то я сама, должно быть, не понимаю, потому что иначе не мудрствовала бы так рьяно.

Но вот, что я знаю точно: пьесы Чехова сложно понимать, потому что читаем мы их из эпохи метамодернизма. Тут даже иронию вывернули наизнанку, обозвав постиронией, чтобы скрыть отсутствие смешного. А пародию приняли за оригинал и оторвали от контекста. Да и сам контекст — литературный или исторический — захлебнулся в перекрестных ссылках из «Википедии». То, что во времена постмодернизма выглядело удачной аллюзией, нынче никуда не ведет. Симулякры, как и было сказано.

Поэтому драматургию Чехова читать сложно. Мы так привыкли высмеивать высмеянное, что его пьесы нам кажутся пародией на страдальцев и нытиков. При этом персонажи того же Достоевского со всей их истеричностью выглядят для многих более интересными. Я думаю, это оттого что Чехов с непревзойденной точностью выписал каждого из нас, и в это зеркало глядеться больно. Если Достоевский отражает наши пограничные черты, то Чехов преподносит нас целиком. Такими, какие есть, — живущими чужую жизнь в одиночестве. Среди других.

Пьесу «Вишневый сад» Антон Палыч назвал комедией, потому что в ней безнадежно отчаявшиеся всё еще уповают на счастье. Смешно? Смешно. Топор рубит эту надежду, потому что, говорит Чехов, счастливым можно стать, лишь замечая рядом другого, лишь создавая с ним вместе что-то прекрасное. А в мире чеховских пьес каждый одинок и не понимает, чего он хочет, — не из каприза не понимает, а из потерянности.

Герои чеховских пьес — это мы, но, в отличие от дяди Вани, Аркадиной, сестер Прозоровых, у нас по-прежнему есть выбор.

«Ничего я не хочу, ничего мне не нужно, никого я не люблю... Вот разве тебя только люблю. У меня в детстве была такая же нянька».

Ровно четыре года минуло с тех пор, как я ступила на канадскую землю. Она, как писал Бродский, пылилась, что всякая плоская вещь. Время же умчалось назад, на восток. Так и живу теперь — на перепачканной озерами плоскости, а утро мое — переспевший на родине день.

Пару лет назад, во время очередного переосмысления себя в новом мире, я написала стих. Сейчас же, ко дню канадского четырехлетия, он пришелся кстати. Я сильно изменились с тех пор, но строки эти по-прежнему чувствую чем-то, что глубже и отзывчивее кожи.

топленые взгляды еловых икон
полны напряжения.
в просмоленных досках я вижу вагон,
я слышу движение
глаз, каблуков, чемоданов и площадной ругани.
мазутом пропахшему машинисту
по ночам снится пугало
и контрабандисты.
в стакане от крепости чая раскисло печенье.
финальный прогон —
я тот машинист, я слежу за движеньем
и криком ворон,
что пугают молочный росток.
я пью крепкий чай и уже не смотрю на восток.

Он замолчал. Теперь он ваш, потомки.
Как говорится, «дальше — тишина».
…У века завтра лопнут перепонки —
Настолько оглушительна она.
(Л. Филатов)

Умер Алексей Навальный.

Я пишу это и не верю. Но сказать то, что я хочу сказать, мне сейчас необходимо.

Я чувствую настоящее горе. Не могла представить, что смерть человека, которого я даже не знала лично, может вызывать такую острую боль.

Я никогда не встречала Алексея в жизни, но не могу назвать его чужим. Я почти половину своей жизни следила за его работой, мое отношение к нему менялось, но одно оставалось постоянным — уважение к нему. Он был открытым и искренним, потому что верил в свои убеждения. И вера его не была фанатичной, вот в чем дело. Фанатики нетерпимы ко всему, что отлично от их образа мира. Алексей же прислушивался к мнениям не только друзей, но и оппонентов. Он менялся и последовательно развивал идеи, основанные на главной для него ценности — России и живущих в ней людей.

Рядом с Алексеем было возможным верить в чудо. Ведь с ним самим постоянно происходили чудеса. Он стал казаться неуязвимым после того, как пережил отравление, и всемогущим, когда расследовал свое убийство. Сложная личность формирует сложную реальность, которая подчас кажется выдуманной. Навальный в каком-то смысле повторил судьбу Гамлета, хотя и не был никогда героем трагическим.

Ему удалось обвести вокруг пальца грушников, он пошутил про них и намазанные «Новичком» трусы добрую сотню шуток. А мы смеялись и верили, что здравый смысл в конце концов победит.

Я, признаюсь, верила, что он переживет и это заключение. Он ведь неуязвим и всемогущ. Но правда одна — всемогущих и неуязвимых не существует. Есть редкие, очень редкие люди, способные вынести тяжелейшие муки, сохранив при этом душу, сердце и даже способность созидать (еще и какую способность!), но не могущие перепрыгнуть собственную смерть.

Я люблю Алексея Навального за его человечность, за острый ум, за прекрасную речь, наполненную добрым юмором, за отвагу и независимость, за последовательность, с которой он развивал свои идеи, за то, что умел признавать свои ошибки и не быть злым даже к своим врагам. За надежду, которую он давал. За мою родину, частью которой он был. За мою родину.

Спи теперь спокойно. Как прекрасно, что ты был. После тебя осталась не пустота, а пространство для самого красивого сада на свете.

В эти дни я нянчу мысли о потере. О том, какую пустоту оставляет после себя оборванная жизнь и сколько в этой пустоте упрямого молчания. Не тишины, а именно молчания. Ведь тишина — это не беззвучие, а умиротворение.

Смерть же молчит беззвучной пустотой.

Но как наполненная необъятной верой и любовью жизнь может оставлять пустоту? Неужели же смерть сгребает всё? Неужели же нам ничего не остается, чтобы положить туда, где так много горя?

Я думала об этом, а потом поняла, что рисунки, стихи, песни, которые создают скорбящие люди, — это то, чем зарастает пустота. «Всё прекрасное скорбит, и всё скорбящее прекрасно», — писал Фазиль Искандер. Теперь я как никогда хорошо понимаю эти слова.

Жизнь, едва успев прикоснуться к тлену, вновь обретает бытие благодаря скорбящим.

И когда я это почувствовала, сразу вспомнила фрагмент из книги воспоминаний Надежды Мандельштам, великой вдовы великого поэта, которого тоже загубил никчемный, трусливый человечишка. Я поразилась, насколько то, что я чувствую, совпало с тем, что чувствовала она.

И мне стало легче. Надеюсь, это и вам принесет облегчение.

У Николая Ивановича я провела и первые дни после ареста О. M., a потом после известия о его смерти. Я лежала пластом и не видела света Божьего, а Николай Иванович варил сосиски и заставлял меня есть: «Ешьте, Надя, это горячее» или «Ешьте, Надя, это дорогое»… Нищий Николай Иванович пытался пробудить меня к жизни милыми шутками, горячими сосисками и дорогими леденцами. Он единственный оставался верен и мне и Анне Андреевне в самые тяжелые периоды нашей жизни. Однажды я у него увидела карандашный портрет Хлебникова, сделанный Татлиным. Татлин рисовал его через много лет после смерти Хлебникова, а он был, как живой, точно такой, каким я его запомнила, когда он приходил есть с нами гречневую кашу в Дом Герцена и молча сидел, непрерывно шевеля губами. Меня вдруг осенило, что и О. М. когда-нибудь воскреснет на чьем-нибудь рисунке, и мне стало легче.

Последние пару лет на прежде читанную литературу гляжу другими глазами. И то, что ранее скрывалось от меня словно за стеной, теперь или просвечивает, как сквозь весенний лес, или вовсе бессовестно выпячивается всей своей авторской идеей.

Читаю я довольно много. Одно только преподавание принуждает (о, это сладкое принуждение) бесконечно смотреть в книги (не в поиске фиги, но смысла).

С этим студентом проходим это, с иным — другое. Смесь порой такая, что хоть пожар туши (с занятия по Кафке ныряю в следующее — по Ахматовой. Хотя…).

И тут, значит, доходит дело до Тургенева. Ну, думаю, эта местность мне знакома... Студентка попросила в довесок к главным романам еще и любовные повести, и везде сплошняком — девушки из тонкой белой кожицы и алой революции. Те самые, которых прозвали «тургеневскими».

Ну, значит, перечитала я «Первую любовь». С каким же изумлением обнаружила, что эта повесть о любви подростка не к женщине. А к отцу.

Шестнадцатилетний Володя первый раз испытывает сильное влечение к девушке Зинаиде, которая его и старше, и дерзостнее. Вокруг нее, как привязанные за лапку, вьются мужчины, вызывая у Володи жгучую (но все равно приятную ему) ревность. Он растворяется в своих новых переживаниях и до поры не замечает, что у него появился новый соперник. В которого, к его несчастью, Зинаида врезается, как оголтелый зевака в глядящую на пожар толпу.

Вскоре до Володи наконец доходит, что соперник — его собственный отец. Которого, кстати, он равно обожает и боится, потому что родитель обыкновенно холоден с ним. В общем, приближаться к отцу Володе страшно, но он, как всякий ребенок, страстно жаждет этого приближения.

А тут, значит, двойной удар — папа сбондил возлюбленную Зинаиду.

«Рана моя медленно заживала; но собственно против отца у меня не было никакого дурного чувства. Напротив: он как будто еще вырос в моих глазах... Пускай психологи объяснят это противоречие как знают».

Ну, Иван Сергеевич, ну удружил. Теперь-то я вполне могу объяснить то, что показалось тебе странным. Никакого противоречия здесь нет. Володя просто так поздно прошел эдипальную стадию, которая вообще-то проявляется у мальчиков примерно в пятилетнем возрасте и выражается в бессознательном влечении к матери и ненависти к отцу.

Очень огрубляя, скажу, что мальчик хочет устранить отца (в повести это тоже есть: герой приготовляет нож для убийства соперника) и занять его место. Когда ему это не удается (в идеале должно быть так), он преисполняется новыми, более сильными чувствами к отцу — восхищением и уважением. Потому что отец поставил границу: эта женщина — моя, а ты ищи свою. А здоровые границы, знаете ли, вызывают истинное уважение; даже у пятилетки.

Вот что, Иван Сергеевич, случилось с вашим героем. Или с вами.

И вот поэтому я считаю, что повесть эта прежде всего об отношениях с отцом. Такая вот первая любовь.

Читайте и приходите обсуждать.

Уткнувшись в пустой лист бессмысленным взором, вспомнила Ван Гога, который, прежде чем приступить к работе, долго таращился на холст.

Думал ли художник о войнах? Сомневаюсь. Он был всецело обращен внутрь себя даже до того, как окончательно растерял ментальные винтики. И хотя о войнах Ван Гог, может, особо и не думал, я совершенно уверена: он понимал, что искусство — это антитеза войны.

А теперь на моем доселе пустом листе появляются еще два гениальных товарища — Эйнштейн и Фрейд.

Однажды один написал другому письмо, где спросил: почему происходят войны? И другой ответил: потому что разрушение такой же естественный акт, как и созидание. Но если созидание является проявлением влечения к жизни, то разрушение возникает под действием влечения к смерти (сильно упрощая, сведу эту мысль к тому, что для сохранения собственной жизни надо уничтожить чужую).

Поэтому прекратить войны крайне сложно, приходит к печальному выводу Зигмунд Фрейд. Однако все, что помогает культурному развитию, работает против войны.

«Если готовность к войне возникает под воздействием влечения к разрушению, то проще всего было бы направить против него противника этого влечения, то есть эрос. Войне должно противоборствовать все, что объединяет чувства людей», — пишет ученый.

Вот поэтому диктаторы так яростно борются не только с инакомыслием, но и с любыми сообществами, пусть это даже сообщество охотников до белокочанной капусты.

Потому вначале и всплыл Ван Гог. (Только написав этот пост, я поняла, что чудовищная история с террористом и отрезанным ухом бессознательно вышелушила образ этого живописца.)

В общем, искусство, как известно, размышляет о смерти и неотступно творит этим жизнь.

Диктаторы умирают, войны заканчиваются. Но чтобы на смену одной беде не пришла другая, нужно учиться, развиваться, нужно быть вместе — и вместе давать отпор разрушителю.

P.S. Кто-то в Твиттере спросил меня, как прекратить войны, и я посоветовала прочесть это самое письмо Фрейда Эйнштейну. Вопрошающий то ли обиделся, то ли даже оскорбился. Видимо, для многих Зигмунд Фрейд — это человек, который изобрел хуй.