Очень оптимистичный рассказ для тех, кто устал и не знает, что делать.

Я написала тред о Набокове и его «Лолите» – одном из самых порицаемых произведений литературы. Если вы прочтете этот тред, то узнаете, что:

• Набоков рисовал с помощью ударений;
• его отца застрелили;
• от нацистов в США он уплыл на лайнере последним рейсом;
• «Лолита» не про порнуху;
• «Лолита» про пародию.

https://twitter.com/Val_Scherbak/status/1233553508856737792

Хоть я и нахожусь в неповоротливом психоэмоциональном состоянии после переезда в другую страну, всё же могу думать и размышлять (что, как известно, понятия не тождественные). И, возможно, то, что я пишу на полу (у меня еще нет стола), и думаю тоже на полу (у меня еще нет кровати), добавляет выводам пессимизма.

Такое ощущение, что не только Терешкова, а вся российская власть сгоняла в космос или как минимум поболталась в центрифуге, иначе как можно объяснить всю эту трибунную чушь, которая по стилистике и нелепым финалом напомнила мне сборник советских пародий.

Вирус разгулялся вовремя. Пока врачи оживляют доставленных с пневмонией людей, никто не замечает, как по соседству принимают новорожденного – розовощекого мальчугана, который скоро будет кататься на стрехах и раздаривать древние амфоры ивановским невестам.

Многие возмутились не тому, что Путин «решил остаться», предварительно пошурудив в конституции, а тому, как он это сделал – сбивчиво, на ходу застегивая бронежилет. Погодите, он нас к этому 20 лет готовил, разве нет? Как можно захватить уже захваченную власть, вы чего?

Я ведь хотела писать про коронавирус. А потом поняла, что главный вирус посильнее натянул корону на уши и остался сидеть до новых встреч.

Что же касается эпидемии, даже пандемии, то я желаю, чтобы всё это поскорее улеглось. В Торонто тоже каждый день что-то закрывается на амбарный замок, и в метро всё меньше людей. В магазинах расхищают полки с туалетной бумагой и молоком.

Точно могу сказать, что мир, избавившись от вируса, прежним уже не станет. Как ни странно, выкорчеванные из привычного уклада люди могут найти совершенно неожиданные способы жить дальше. Кто-то бросит работу, кто-то останется в той стране, где он нынче заперт, кто-то тяжело переболеет, переосмыслит всё и уедет в Тибет. Видите, я не хочу думать о смерти. Пошла она к черту.

Берегите себя и близких.

Через две недели после приезда в Торонто на меня ополчился какой-то неиспробованный микроб.

Замечали, когда вам плохо, мозг зацикливается на чем-то, отстраняясь от реальности. Фон словно размывается, остается только деталь быта, сущая безделица, к которой всё сводится: ворсинка на ковре, узор на чашке, вздымающийся бок спящего пса, соседский кашель, заусениц, сигаретный дым и так далее – фрагменты. Моё воображение, оплавившись в обескураженном теле, выдохнуло строчки Юнны Мориц. Помню, его подкинула для анализа школьная учительница литературы, и оно поднялось на поверхность – простое, недорифмованное, но единственно важное в тот момент.

Все тело с ночи лихорадило,
Температура – сорок два.
А наверху летали молнии
И шли впритирку жернова.

Я уменьшалась, как в подсвечнике.
Как дичь, приконченная влет.
И кто-то мой хребет разламывал,
Как дворники ломают лед.

Приехал лекарь в сером ватнике,
Когда порядком рассвело.
Откинул тряпки раскаленные,
И все увидели крыло.

А лекарь тихо вымыл перышки,
Росток покрепче завязал,
Спросил чего-нибудь горячего
И в утешение сказал:

– Как зуб, прорезалось крыло,
Торчит, молочное, из мякоти.
О господи, довольно плакати!
С крылом не так уж тяжело.

Очень странное время.

Моя новая жизнь совпала с новой жизнью всего мира. Несколько недель назад я страдала в изоляции, куда попала после переезда, а теперь все люди – самозаключенные, встречающиеся в онлайн-офисах и онлайн-барах. Лгу, конечно, не все. Получившие второй новый год, некоторые особо инфантильные россияне собрались отдыхать, например, в Сочи. Потому что карантина нет, есть совет оставаться дома. Первый раз государство понадобилось за пределами Сирии, но вместо того, чтобы вытащить своего гражданина, который уже начинает чернеть, из пламени, оно стоит рядом и, приторно улыбаясь, говорит словами Шварца: «Потерпи, может, обойдется».

Интересно, что в этом состоянии мне до одурения захотелось обчитаться Шаламовым. Видимо, замкнутая на себе и новостных лентах психика решила упереться в подобного рода декорации тюрьмы. Каким-то образом диванная разомкнутость мира напоминает мне гигантский концлагерь, который ты можешь никогда не покинуть.

Шаламов – виртуоз в соединении двух-трех деталей в размашистое полотно ужаса. Причем ужаса банального, бытового. И этот кошмар посажен в банку, закатан в нее, бьется в ней. Я вовсе не хочу драматизировать сравнением совершенно несравнимых вещей, я лишь пишу, что ощущаю и на что – внезапно – пытаюсь опереться. Выходит, единения с реальным миром мне мало, нужно еще и с выдуманным миром слиться.

В общем, спасает любовь.

В 1961 году Бродский советовал заложить в ломбард пистолет, чтобы купить патефон и где-нибудь на свете потанцевать, а спустя десять лет угомонился и повзрослевшей учительской интонацией завел своё «не выходи из комнаты». Правда, обращался он на этот раз только к себе.

Поразительно, как Бродского препарируют на цитаты, разнося по интернету чуть ли не в виде пророчеств.

Я люблю Иосифа Александровича, но, видит бог и глаз соседа, что пророчества можно лепить из любых строк. Лишенные собственного контекста и помещенные в чужеродный, строчки превращаются в намек или даже идеологию. Сейчас покажу, как это работает.

Например, лирический герой Мандельштама, как и я, немного рад побыть наедине с собой во время эпидемии:

Легкий крест одиноких прогулок
Я покорно опять понесу.

А вот брюсовский герой, напротив, уже вопит в заточении:

Порыв бессилен! нет надежды!
И в самой страсти мы одни!
Нет единенья, нет слиянья, —
Есть только смутная алчба,
Да согласованность желанья,
Да равнодушие раба.

Где-то по соседству с разогретым Брюсовым паникует лирическая героиня Друниной:

Мир дрожит от безмолвного плача.
Мир дрожит от невидимых слез,
Эту горькую соль не осушишь.
Слышу SOS, исступленное SOS –
Одинокие мечутся души.

Тютчев, в отличие от этих двоих, не рвет на себе бороду, не топчет окуляры, но тоже недоволен эпидемиологической обстановкой. Его мир заметно апокалиптичен и по-тютчевски меланхоличен.

...и мир весь опустел.
Встает ли день, нощные ль сходят тени, –
И мрак и свет противны мне…
Моя судьба не знает изменений –
И горесть вечная в душевной глубине!

А у Высоцкого про человека, который вышел из дома без защиты:

«И маски на меня глядят с укором…»

В общем, вместо того чтобы изучать Бродского и других великих по накромсанным цитатам, лучше откройте сборник поэзии и действительно почитайте стихи. Пусть они помогут вам не болеть или скорее поправляться.

Этот мир написал Достоевский.

Карантин, заперший людей в домах, лишил их погоды и природы. И хотя я выхожу на улицу с собакой, всё равно, на правах сменившего континент, ощущаю своё одиночество помноженным на два.

В окне моей спальни есть дерево – классическое дерево, какое каждый ребёнок нарисует на картинке. Но оно снаружи, а я – внутри, в мире Достоевского, где только мысли и чувства. У Фёдора Михайловича, вы замечали наверняка, почти нет пейзажей, а если и есть, то какая-нибудь река, введенная в текст для того, чтобы в ней утопиться.

Не знаю, но почему-то это стихотворение Роберта Фроста меня обожгло.

Любви коснуться ртом
Казалось выше сил;
Мне воздух был щитом,
Я с ветром пил

Далекий аромат
Листвы, пыльцы и смол...
Какой там вертоград
В овраге цвел?

Кружилась голова,
Когда жасмин лесной
Кропил мне рукава
Росой ночной.

Я нежностью болел,
Я молод был, пока
Ожог на коже тлел
От лепестка.

Но поостыла кровь,
И притупилась боль;
И я пирую вновь,
Впивая соль

Давно просохших слез;
И горький вкус коры
Мне сладостнее роз
Иной поры.

Когда горит щека,
Исколота травой,
И затекла рука
Под головой,

Мне эта мука всласть,
Хочу к земле корней
Еще плотней припасть,
Еще больней.

Наиболее сильная чувственная отдача у меня возникает, когда я читаю прекрасный текст или вдыхаю кажущиеся мне сладкими запахи. Например, запах костра, южных растений или человека, который мне приятен.

С телом отдельная история, конечно. Невозможно испытывать приязнь к тому, чей запах претит. Точнее, неприятно пахнущий человек может быть другом или подругой, но сексуальное влечение - заказано. Известно, что таким образом организм лупит в колокол нежелательности потомства в этом союзе.

Внимание, вопрос. Почему тогда одному в паре может не нравиться запах другого, а второй, наоборот, унюхивается телом первого? Природа, алё.

Вот с такими мыслями я очнулась в половину седьмого (трижды исправляла с "сельского": пишу с телефона).

Читатель, иди за мной! Я отведу тебя на Ютуб, где сегодня, 11-го апреля, в 18:00 по МСК, я в прямом эфире буду читать рассказ "Циала". Я не позволю тебе соскучиться на карантине. Вперёд!

Регулярно в ленте встречаю возгласы о том, что опасность коронавируса преувеличена, потому что от чумы и тифа вон сколько умерло, а он короны, мол, всего ничего. Говоря или письменно оформляя эту мысль, человек попадает сразу в несколько ментальных капканов.

Во-первых, он бы так не говорил, погибни от пневмонии его близкий. Любая отстраненность – географическая ли, эмоциональная – всегда ведет к иллюзии отсутствия проблемы.

Во-вторых, сравнивая количество жертв, например, испанки и нового вируса, люди сравнивают котлету с кометой: в чем-то созвучно, но анализировать не охота. Если от испанки умерло несколько десятков миллионов, а от короны – «только» тысячи, и человек случайным образом решил сопоставить цифры в качестве доказательства надуманности катастрофы, отправляйте его гулять подальше, потому что из его аналитического центра сквозит, как из плохо прикрытой форточки.

В-третьих, человеку свойственно ужасаться масштабу трагедии лишь тогда, когда та действительно всеохватна. В смысле, что от нее не спрятаться под одеялом, не запить водкой. Когда ужас накрывает всех до единого. Как в годы Холокоста. Холокост официально признан жутчайшим из преступлений против человечества, потому что размах этого преступления колоссален. С другой стороны, в мире была и есть масса примеров геноцида, но он визуально тает, будучи сопоставленным с тем, что происходило в Европе в 30-40-е годы XX века.

Давайте без фокусничества: вирус опасен. Чем осторожнее и ответственнее мы будем, чем быстрее избавимся от привычки сравнивать несравнимое, тем скорее выйдем в весну – немного бледными, но здоровыми.

Каждый по-своему убегает от реальности: кто-то садится в самолет, кто-то летит в объятия случайного знакомого, кто-то хлебает крепкое, кто-то трудоголит – у всех свой инструментарий, помогающий смыться, сохранив иллюзию присутствия.

Смерть отца еще раз подтвердила, что я отгораживаюсь текстом. Словно бы не проживаю горе, а пишу о нём. Любой отголосок мысли тут же превращается в буквенный набор, и моё альтер эго тоже собирается из этих букв в персонажа.

А еще я ныряю в уже написанное кем-то и ищу там аллюзии на происходящее. Рассуждаю, были ли последние дни моего отца похожими на угасание толстовского Ивана Ильича. Был ли он напуган или, наоборот, как чеховский Архиерей, почувствовал себя наконец свободным? Как это было?

Живого, поборов страх и стыд, можно спросить о чем угодно. От покойного не добьёшься даже тишины. Только – молчания.

Одно знаю: жизнь кончается так – всё гаснет. Для того же, кто умер, не происходит ровно ничего.

Сегодня, в 18:00 по мск, потреплем лавры Иосифа Александровича. Кое-что я прокомментирую. Приходите обязательно. Карантинные чтения - это важно.

Посвящается памяти моего отца.

Всем сюда.

Ну и вечерочек…

Все ушли, а я решила попробовать духовку. Засунула туда пиццу, поднялась к себе в кабинет. Вдруг заголосила сигнализация, да с такой силой, будто я «Мону Лизу» из Лувра свистнула. Я не преувеличиваю: весь дом затрясся. Собака залаяла. Меня контузило в первые несколько секунд. Я сбежала вниз, отрубила духовку, распахнула окна и двери, но вопль не унялся. Стала звонить хозяйке дома, она сказала мне взять швабру и нажать кнопку на датчике. Пока я дубасила по кнопке продолжающего драть барабанные перепонки датчика, вспоминала, как в сериале Friends Фиби раздолбала его молотком по той же причине – он не затыкался.

Глупо хихикая и измеряя шагами задний двор, где было потише, я дождалась Стаса и после – хозяев, потому что и Стас тщетно пытался с помощью швабры убедить сигналку, что это не мы сбондили «Джоконду».

Хозяева приехали, выкрутили к чертям датчики. Так и есть – один начисто заело, и он надрывался бы, пока не сожрал батарейку. Потом мы вместе спустились в подвал, куда раньше нам хода не было, и хозяева показали аварийное отключение питания. Там же, к их собственному удивлению, они нашли бутылку вина и радостно её нам отдали. «Подвал сюрпризов», – сказала я, когда хозяйка, пунцовея, откопала в ящике еще и недоеденные чипсы.

И вот на часах скоро полночь, а я сижу и записываю эту историю, потому что всегда после сильного эмоционального кипения мне хочется зарыться в слова. И вот они перед вами в виде такого анекдота.

Друзья, я совершенно забыла предупредить вас о запланированном эфире, где я читала рассказ «Тряска». Приходите смотреть запись. Внимание! Если вы в тоске, депрессии или гриппе, лучше отложите просмотр до лучших времен, а то текст уж больно грустный. Но хороший. Но грустный.

В общем, жду вас.

https://www.youtube.com/watch?v=sSZa_8EcgEk&feature=youtu.be

Я сепарирую новости, но тем не менее они выглядят пугающими. Не могу об этом не писать: текст помогает лучше осознавать и реальность, и собственные чувства. Хотя реальность, конечно, прочитывается всегда через марево чувств... Но это уже иная философия.

В общем, сильнее всего в новостной ленте меня знобит от учащающихся сообщений о гибели медиков. Разумеется, было бы наивно полагать, что не обеспеченные элементарными средствами защиты госпитали отпугнут коронавирус особенной белохалатной атмосферой или фотографиями Путина в кабинетах главврачей. В России и так дефицит медицинских работников, а тут их просто запускают в тираж, простите мне неуместную иронию (просто ирония, как известно, последнее оружие отчаявшихся). И для усиления гротеска фоном плывут рожи силовиков, на которых безнаказанность, как кислота, вытравила вечные ухмылки. Система, где давно уже по инерции идет обесчеловечивание, во мраке пандемии и тотального уныния граждан может значительно расширить свои полномочия палача.

А еще меня тревожит, что население постепенно звереет, и не только из-за самоизоляции, которую правительство в едином порыве отказывается называть карантином. Люди натурально сидят без денег. Может, в вашем поле таких меньшинство, потому что в основном мы все здесь – люди интеллектуального, а значит ныне удалённого труда, однако многим действительно нечего есть.

И последнее – образование. С одной стороны, здорово, что скелет дистанционного обучения стал обрастать мясом, и теперь даже те, кто сомневался в самой возможности учиться или учить онлайн, оценили преимущества способа; но, с другой стороны, администрации отечественных школ, ссузов и вузов много обалдели и пошли кто в лес, кто под баян. Мои ученики жалуются, что уроки проходят хромающим образом и по двадцать – двадцать пять минут, с вручением огромного количества домашней работы, которая затем через раз оценивается (хотя я, домашний анархист, вообще за то, чтобы убрать оценочную систему из школ, как минимум до старших классов). Понятно, что все растерялись. Но время идет, можно уже и подсобраться как-то.

В общем, есть от чего беспокоиться.

Надеюсь, вы все останетесь целы и невредимы. И ваши близкие – тоже.

Решила переосмыслить "Доктора Живаго". Читать прозу поэта, причем художественную, не публицистическую, это все равно, что читать его губы. Там всегда стихи. Просто строки почему-то упираются в поля страницы. И да, там даже привычный поэтический ритм сохраняется.

Многие поносят этот роман за его идейную разнородность и сюжетное несовершенство. Что ж, Пастернак работал над книгой десять лет. Вспомните, кем вы были десять лет назад. Я точно была другой. Нашла тут как-то свой запечатанный ЖЖ, восстановила пароль, полистала тексты. Какая-то иронично взвинченная девчонка пишет о жизни, причем пользуется довольно скупым инструментарием. И если сложить эти посты, чтобы предыдущий перетекал в последующий, перехода от салонного нытья к осмысленным опусам не будет заметно. Но это целый сонм текстов. А у Пастернака только один роман, где по многим причинам видны сварные швы. Однако, в отличие от меня, юного эссеиста, он не начал текст с примитивщины. Книга - философский трактат, у которого почему-то вырос сюжет.

Подготавливаясь к урокам, я порой узнаю очень много побочных, но совершенно великолепных вещей. Казалось бы, как связан русский язык и поезда? Да никак, кроме того, что русский человек способен почти неделю качаться в пахнущем пылью, чужими детьми и куревом плацкартном вагоне, тянущем его из Москвы во Владивосток (а скорее, наоборот), и, утопнув по небритое горло в клетчатом одеяле, думать о жизни. Но вот, готовя уроки, я узнала, что есть поезд Торонто – Ванкувер. Идет он вполовину меньше, там нет чая в подстаканнике и сшитого зэками белья с казенными штампиками. Однако – через Канаду. Через североамериканские леса и горы. И, о боже, как я желаю теперь на него попасть. Чтобы ехать трое с лишним суток через зелено-голубое обаяние в тепло (ведь в Ванкувере – тепло).

Вообще, этот карантин здорово бередит рану отложенных путешествий. Я, например, страшно (или страстно) хочу очутиться на Сейшельских островах. И в Австралии. А ещё в Нью-Йорке, от которого до меня – рука и еще половинка. Как говорил отец, бродило напало, но пар только подбрасывает крышечку, а поршень остается на месте – как осиновый кол в грустном сломанном вампире.

Друзья и те, кто случайно открыл эту дверку! Завтра в прямом эфире читаю чеховскую «Даму с собачкой» - бессмертную и крайне пронзительную вещь о настоящей, но, к сожалению, опоздавшей любви.

Тема несвоевременности, кстати, одна из ведущих у Антона Палыча. Помните «Цветы запоздалые» или того же «Ионыча»? Грустно очень оттого, что слишком правдиво.

Приходите завтра, в субботу, в 18:00 по мск сюда.

Жду.

Хоть российские власти и превратили Девятое мая в карнавал военщины, а живую еще память (потому что и по сию пору сохранились живые свидетели) сделали мемориалом, я хочу помянуть всех, кто воевал. Кто погиб или выжил. Кто был в блокаде, в тылу, на руках у плачущих матерей.

Война – самое страшное, что случается на свете. И от такого соседства, даже буквенного, слово «свет» уподобляется тьме, превращаясь в антоним.

Мне кажется, стихотворение Бориса Слуцкого вам понравится.