— То, что говорит во Франции Марин Ле Пен или в США Дональд Трамп, — это один в один то же самое, что обещали руководители тогда еще союзных республик при развале СССР в 1991 году. Голосуйте за нас, мы знаем, как надо, и сделаем все за вас.

Горбачев был другим: он мог ошибаться и во многом ошибался, но он относился к своим словам и решениям всерьез и был готов за них отвечать. В этом смысле он был последним человеком модерна, а потом начался постмодерн, «постправда», когда обещания в политике вообще ничего не значат. Но если нет правды и лжи и не за что отвечать, теряется граница между добром и злом. Постмодернизм интересен как набор инструментов, но это точно не выход.

— Десять дней <после публикации письма Андреевой> Горбачев хранил молчание, и члены Политбюро уже начали беспокоиться. 23 марта они решились заговорить с ним о письме Андреевой в перерыве съезда колхозников, за чаем: вот, мол, какая правильная статья…

Они не решились бы завести этот разговор, не будучи уверены, что Горбачев их поддержит.

Был реальный шанс сдвинуть его «вправо» и прихлопнуть эту «гласность», но провокация неожиданно привела к тому, что Горбачев сдвинулся «влево», и на следующий день они все уже что-то блеяли на специальном заседании Политбюро.

Копаясь в архивах Горбачев-фонда, я нашел несколько записей в его блокнотах, которые он сделал за эти десять дней (в книжке есть факсимиле). Они свидетельствуют, что Горбачев отнюдь не был уверен, что его же товарищи по Политбюро его не съедят. Но им не хватило пороху — в отличие от Горбачева, они уже не были готовы нести ответственность за что бы то ни было.

Вот с этого момента, на мой взгляд, только и началось то, что мы ассоциируем с «перестройкой». Она заняла промежуток с марта 1988 до августа 1991 года, но ее неудача, на мой взгляд, была предрешена уже в 1989-м.

«Самое горькое, что Патрики так же гуляют, так же шумят. Что оказалось так легко делать вид, будто все в порядке. Но вечно продолжаться это не может».