Мы были уверены: лагерные порядки — произвол местного начальства, а там об этом ничего не известно. Как за спасение, хватались за мысль сообщить о себе на волю. Такая возможность была только у бригады грузчиков (куда попал и я после каких-то очередных «кадровых» перетасовок): к лесосекам была подведена железнодорожная ветка, по которой мы отправляли груженные дровами вагоны. Говорили, что везут их отсюда прямо в Москву!

Ребята-грузчики частенько писали на березовых поленьях — иногда карандашом, а чаще кровью — заостренной щепкой: «Спасите! Помогите! Погибаем в Темниках ни за что!» На мой взгляд, это было пустое дело: если какой-то человек на воле и увидит такое полено — все равно ничего не поймет. Я решил подробно описать лагерные порядки: авось, мое послание дойдет туда!

Огрызок карандаша я раздобыл, а вот бумаги у нас не было и быть не могло. Заготовил со всякими предосторожностями, не посвящая в замысел даже товарищей, несколько тонких пластин бересты и принялся за дело. Писал о том, что в Темниковском лагере голодные и раздетые-разутые люди надрываются на лесоповале по двенадцать часов в сутки, что конвойные избивают их прикладами, травят собаками...

Как ни таился, засекли, видимо, выдал стукач — приговор — поставить «на комары». И повели меня на казнь. Пишу это слово без кавычек: это была подлинная казнь, одна из самых изощренных.

Впрочем, приговор не сразу был приведен в исполнение: сначала заставили целиком отработать день, потом разрешили поужинать, а уж затем, на закате солнца, конвоир повел меня в лес, неподалеку от зоны. Второй конвоир привел туда же какого-то старика — уж не знаю, в чем тот провинился. Нам приказали раздеться догола. Старика привязали к сосне, а меня в нескольких шагах от него — к тонкоствольной, опушенной молодыми ветками березе. Ветки внизу торчали во все стороны, кололи и царапали голое тело.

— Хоть бы ветки обрубил, идол, — сказал я конвоиру. Он как-то странно глянул на меня и пробормотал:

— Ладно-ладно, ты меня ночью не раз вспомнишь... «Грозится, гад!» — с ненавистью подумал я. Сказать уже ничего но мог: во рту у меня, как и у старика, был кляп — чтоб не орали...

Я не раз вспомнил конвоира — и вспомнил с искренней горячей благодарностью. Когда на меня накинулись несметные комариные полчища, я стал раскачиваться вместе с березой, ветки хлестали меня по лицу, по плечам, по животу. Старик только мычал и крутил головой.

Мне раньше приходилось слышать, что «на комары» ставят на два-три часа. На ночь — редко: это верная смерть. За нами пришли лишь под утро. Вынули кляп изо рта, развязали. Я зарычал, как зверь, бросился на землю (вернее, упал: ноги меня не держали, голова закружилась) и стал кататься по траве, раздирая тело ногтями.

Старик молчал и не шевелился — он был мертв.

Билетов Николай Леонидович

Источник:
https://vk.com/wall-49141484_42484

#СССР_реалии #лагеря #репрессии

Мария Михайловна Лебедева, 68 лет — уборщица в церкви Преображения с. Богородское. Родилась в Смоленске, проживала в Москве. Арестована в октябре 1937 года как «участница группы антисоветски настроенного монашества, антисоветская агитация, распространение контрреволюционных провокационных слухов о якобы имеющемся в СССР гонении на религию и духовенство и скорой гибели Советской власти, на квартире проводили прием верующих» по ст. 58-10 УК РСФСР. Тройкой при Управлении НКВД по Московской области приговорена к 10 годам лагерей. Реабилитирована в мае 1994 года.

Источник:
https://vk.com/wall-49141484_42568

#СССР_реалии #репрессии #лагеря