📜 Ценный источник, сохранивший в значительном объёме список населённых мест Казанского ханства, – это русские писцовые книги XVI–XVII вв.

✒️ Через 10 лет после присоединения Казанского ханства к Русскому государству русская администрация провела в 1565–1568 гг. описание сёл, деревень и городов Казанского и Свияжского уездов, составивших новые административные деления бывшего Казанского ханства. Четырёх лет было явно недостаточно, чтобы описать все богатства края, перепись продолжалась и позже, захватывая незатронутые в первый период владения. После многочисленных восстаний 70, 80, 90-х годов XVI века и в первые 20 лет XVII века переписи земель и угодий возобновлялись и повторялись с целью уточнения податных платежей и оброчных сумм.

📍 Основным критерием для отнесения селений ко временам существования Казанского ханства является нерусское название селения в писцовых материалах XVI и начала XVII века. Такие названия давались татарами, мордвой, марийцами и удмуртами, т.е. народностями, населявшими Казанское ханство. Например, ясачные татары (в рукописи «чуваши») дер. Малой Атни в 1616 г. оспаривали своё право на пустошь Чарашевскую, которой они пользовались лет 60 без дач, по старине. Следовательно, и Малая и Большая Атня были уже в составе Казанского ханства.

📖 Чернышев Е.И. Селения Казанского ханства (по писцовым книгам) // Вопросы этногенеза тюркоязычных народов Среднего Поволжья (Казань, 1971).

‼️ Селениям Казанского ханства будет посвящена декабрьская встреча историко-генеалогического клуба «Истоки». Не пропустите!

Интересно о Чувашском

Неоязычество — это не «возвращение к корням» и не пробуждение древней веры. Это продукт той же самой эпохи модерна, которая породила либерализм, национализм, фашизм, феминизм и весь спектр идеологий Нового времени. Оно возникает не до модерна, а после него. Это симптом утраты сакрального в мире, где традиционная религия больше не задаёт порядок жизни.

Макс Вебер называл это состояние «расколдовыванием мира» (Entzauberung der Welt): реальность утрачивает сакральную плотность и становится управляемой / конструируемой. Когда религия вытесняется из общественного и повседневного пространства, образуется пустота. Эта пустота заполняется воображаемыми, декоративными формами сакрального.

Неоязычество легко принимается современным сознанием именно по причине того, что оно ничего не требует. Оно не предполагает аскезы, дисциплины тела, жёсткой этики, нормативного закона или радикального пересмотра образа жизни. Оно лишь добавляется к уже существующему стилю жизни, как некий эстетический слой, претендующий на «глубину», «связь с предками», «дух земли» и прочие красивые слова.

И заметьте, все это не вмешивается в логику потребления, комфорта и индивидуального выбора. По своей форме неоязычество почти целиком существует как образ. Амулеты, орнаменты, «древние» символы, реконструкции, стилизованные обряды - это религия, сведённая к «дизайну». Это чистый модерн, переодетый в «древность».
Символ вырывается из живой традиции, лишается нормативного и метафизического контекста и начинает существовать как автономный знак. Его можно носить, продавать, комбинировать, менять, как и любой другой «аксессуар идентичности». В терминах известного культуролога Бодрийяра - это симулякр сакрального, подделка. В этом смысле, неоязычество органично вписывается в логику ньюэйдж религиозности - посттрадиционного «духовного конструктора», где сакральное становится объектом выбора, вкуса и персонального микса. Религия перестаёт быть онтологической реальностью и превращается в опцию. Эрик Хобсбаум называл подобные конструкции «изобретёнными традициями» - они не продолжают живую преемственность, а конструируются задним числом для легитимации идентичности в условиях модерна.

Национализм не может долго существовать без сакрального фундамента. Но он не способен принять религию в её подлинной, нормативной форме, потому что религия всегда ограничивает национализм, подчиняет его более высокому порядку и универсальному закону. Поэтому сакральное приходится конструировать в безопасной, управляемой версии, не претендующей на абсолютную истину. Отсюда и вывод, что неоязычество почти всегда возникает на фундаменте национализма. Ещё раз, футболки с тамгами, газырями, «обрядовые» предметы, фестивали, этно-туризм, этно-контент, всякие шествия - всё это прекрасно продаётся и прекрасно встраивается в рынок идентичностей. Человек, сознающий себя субъектом, мусульманином, должен быть вне всего этого.

Говоря о наших баранах, в кавказском пространстве неоязычество часто выступает как попытка «очистить» этничность от ислама. Появляются концепции «адыгской веры», «аланства», «культа предков», «исконной традиции». И речь не о народной религии и живых традициях. Это проект интеллигенции, сформированной в конкретный исторический момент - в условиях секуляризации, кризиса идентичности и давления модерна.

Таким образом, в наше время религия перестаёт быть истиной и становится выбором. Отсюда и возникает парадоксальная фигура среднестатистического этнического мусульманина, страдающего национализмом - язычник по духу, мусульманин по культуре,(возможно) какой-то атрибутике, даже бытовой практике (пост, намаз, джаназа, никах) и христианин по ценностям, если под христианством понимать гуманистическую философию / этику, выросшую из христианской цивилизации.

Вообще, как известно, чувашская терминология, связанная с загробным миром и, в частности, с погребальной обрядностью, массово заимствована из арабского и является, таким образом, исламской по происхождению. На этом фоне особенны ценны для понимания генезиса чувашской народной религии те редкие термины, которые имеют явно доисламское происхождение.

Один из таких терминов — ҫӑва 'кладбище', что находит параллель в древнетюркском joγ 'поминки'. В сер. VI в. Менандр использовал слово δόγiα при обозначении погребального обряда Западнотюркского каганата. А в начале VIII в., согласно Феофану, на поминках по своему тудуну хазары принесли в жертву 300 пленных византийцев вместе с турмархом. Что жертвоприношение имело место — не факт (всё же автор был византиец), но хазарское слово для поминок (δoγ) в любом случае настоящее. Отсюда выводимо и чувашское название кладбища.

Что касается чувашского юпа 'намогильный столб (и любой столб вообще)', то все существующие версии его происхождения не лишены проблем. Гипотеза, популярная в европейском чувашеведении, сравнивает юпа со стандартно-тюркским *qa:p-a 'толстый, распухший', откуда, например, и татарское каба 'пряслице'. Семантически это неочевидно, да и формально ненадёжно, поскольку не исключено, что у *qa:pa было собственно чувашское продолжение вида **хупа (а вовсе не юпа), которое было заимствовано в удмуртское, бесермянское кубо, коми-пермяцкое коба 'прялка'. С другой стороны, в трудах московской школы принято сравнение чувашского юп-а 'намогильный столб' и узкотюркского *o:p-uz 'бугор, неровность земли' (правда, здесь имеем опять же и не самую прозрачную семантическую связь, и довольно слабую фиксацию узкотюркского слова). При всём при том, конечно, напрашивается сравнение чув. юпа и монгольского *obuha > обоо и т.п. 'куча камней (как культовое сооружение)', однако природа сходства между этими двумя словами остаётся неясной. Что можно сказать уверенно, так это то, что новообразованием на собственной почве чувашское юпа быть не может; предполагать здесь заимствование также трудно за отсутствием какого-либо правдоподобного источника. Так что, по-видимому, слово это очень старое и отражающее, вероятно, пратюркские или даже более глубокие реалии.