Бренд «Чебо» выпустил два новых вкуса чипсов — с шартаном и казы. Их можно будет попробовать 29 февраля и 1 марта на выставке «Картофель» на 5-м этаже МТВ-центра. Мы заинтригованы!

Еще 29 февраля с 11:30 пройдут гастрономические мастер-классы от шеф-повара и фермера Евгения Шуваева, он приготовит три блюда:

– жаренный на смеси масел картофель с розмарином, чесноком, репчатым луком, вялеными сморчками и пармезаном из Чувашии;
– запеченный по-деревенски картофель в кожуре, с белой треской в кляре со сметанно-икорным соусом;
– фаршированный картофель с сырным кремом, джемом из бекона и сладкого лука с конопляным маслом.

https://agro.cap.ru/news/2024/02/28/kartofelj-s-dzhemom-iz-bekona-i-chipsi-so-vkusom-s

Чувашский поэт Геннадий Айги — это автор мирового масштаба, и, как полагается, этого не понимают вполне ни в Москве, ни в Чебоксарах. Айги вёл героическую борьбу, притворяясь смиренным непротивленцем в валенках. Он перевёл почти всю актуальную поэзию ряда европейских языков на чувашский, и, главное, перевёл всю чувашскую поэзию — взамен, обратно. Но эта работа (которой другому бы хватило на три жизни) — в случае Айги была только ремесленным фоном для мысли.

Айги был учеником вполне «классического» по форме Пастернака, до знакомства с которым писал стихи только на родном чувашском языке. Удивительным образом (не иначе как за счёт личного гения) Айги, при огромном уважении и к учителю, и к русской поэзии вообще, не испытывал ни малейшего соблазна встраиваться в череду, подражать, наследовать. Он родился из земли, а схоронился в язык, который считал последней родиной. Авангардизм Айги явился из народной традиции, потому что поэт не воспринимал время, как ленту. Всё время уже здесь. Как говорил Лотман про Пушкина: «Всегда его время».

Интересно, что авангард очень часто на поверку оказывается консервативной революцией. Скажем, среди футуристов, наряду с активными урбанистами типа Маяковского, были и совершенно вневременные персонажи, как Хлебников, которого, очевидно, завтра не волновало, а волновало всё, что «пра-» (отсюда отказ от использования неславянских корней, интерес к этимологии, традициям, мифологии). А имажинисты буквально мечтали вернуться к поэзии «до Кантемира» — то есть к древнерусской, народной словесности. Поэтому их стихи часто силлабические — на уровне формы они отвергают поэтическое здание Нового времени, у которого все углы прямые, всюду анапест и точная рифма. Стихам нужно вернуть стихийность, магию, дух. Это подводное течение назвали «традиционалистским авангардом» (или я назвал, не помню), и именно в него типологически встраивается Айги — великий контрабандист слова.

Айги выучился мыслить по-чувашски и лишь потом сознательно обратился к русскому — как к европейскому. Большинство жанров чувашской устной словесности были связаны с каким-либо из традиционных обрядов, поэтому главное, что в ней сохранилось, это стихийное созерцание и то, что Лорка называл «дуэнде». В традиции нет никакой «культурной» рефлексии, нет, строго говоря, «искусства», — всё чистая экзистенция. Вечно нисходящие интонации, буквальная «бестактность», отсутствие орнаментальной мелодики (это отличает чувашскую традицию от, например, татарской, и это же очевидно для лирики Айги), — вот главное на структурном уровне, что растворяет в своей форме Айги. Обилие образов, метафорические ряды, архетипы, постоянное созерцание природы и чего-то такого в ней усмотрение, болезненное впечатление вместо нарратива, — всё это, впитанное в традиции, входит в его содержание.

Это онтологический Айги: никто уже не мог отнять у него мирочувствие, совершенно эксклюзивное для европейской культуры гниющего модерна. А дальше были Москва, Пастернак, высокая и низкая интеллигенция, признание, печать. Айги стал одним из самых известных советских поэтов в мире, но не на родине. Известный философ Ален Бадью перечислял главных, по его мнению, поэтов-мыслителей: Гёльдерлин, Малларме, Рембо, Тракль, Пессоа, Мандельштам и Целан; и через шестнадцать лет добавил, что есть ещё один поэт, «подводящий итоги века через мысль о власти языка и через мысль о бесконечном» — Геннадий Айги.

На мой взгляд, главное в этих стихах — это особенное космологическое восприятие. У Айги всё живое, чувствующее, мыслящее, поющее: и мать, и девочка, и дождь, и снег, и поле, и мрамор. Синтаксис у него рассыпается, разваливается; а когда садится пыль, остаётся именно то, к чему всегда стремились авангардисты традиции:

о т ц в е л а з е м л я н и к а
о т з в у ч а л а б е з л ю д н о
в е ч е р н я л е с н а я
и о с т а л о с ь т а к о е
с м о т р я щ е е у м н о е

С о л н ц е

Т А К О Е О С Т А Л О С Ь

Думаю, что это проблема не только анархистов, но и всего нашего общества. Россияне больны авторитаризмом, и подобная картина складывается повсеместно. Вы найдёте ровно тоже самое у коммунистов, либералов, националистов. Вы найдёте это же в любых самых аполитичных сообществах. Проблема авторитаризма в России заключается вовсе не в наличии диктатуры, подавляющей граждан. Наоборот, диктатура является следствием авторитарного характера нашего общества, она наилучшим образом отражает чаяния нашего народа, его веру в сильную руку и доброго царя.

Посмотрите, ведь даже оппозиция здесь всегда хотела лишь сильного царя. В девяностые самыми сильными движениями были те, что требовали покончить, наконец, с разгулом либе- рализма и демократии. РНЕ, НБП, всевозможные сталинисты. Закат этих движений в нулевые связан с тем, что у власти, наконец, оказался сильный лидер, который удовлетворил спрос общества на твёрдую руку. Но и в нулевые самыми массовыми движениями оказались нацисты. Да что говорить, даже либералы являются у нас вождистскими движениями, завязанными на своих лидеров. Преклонение либералов перед вождями нисколько не уступает преклонению патриота перед Путиным. Да и антифашистское движение у нас было в значительной мере правым, консервативным. Даже анархисты ищут себе локальных вождей, объединяясь вокруг местечковых лидеров.

(Дураки и карнавал. Анархия в РФ)

Ниже представлен фрагмент из интервью французского дипломата и востоковеда барона Бернара Кара де Вуа (1867-1953) французскому колониальному журналу «Дипломатические вопросы и колониализм» в мае 1901 года под названием «L’Avenir de l’Islam» («Будущее ислама»)

«Колонизация — дело, требующее времени и в котором любая резкость может стать фатальной. Китай только что преподал нам этот урок в довольно драматичной форме. В этой истории очень хорошо видно, что именно дух ислама вызвал вооруженное сопротивление резкому продвижению инородцев. В качестве более позитивного взгляда на то, как христианский мир в целом обращается с исламом, я отмечу следующее: я считаю, что мы должны расколоть мусульманский мир и разрушить его моральное единство, воспользовавшись уже существующими политическими и этническими разногласиями в этом. Исламизм разных рас не может потерпеть неудачу, но представляет определенные специфические различия; один у суданцев, другой у китайцев, у персов и малайцев [и т.д]. Мы должны подчеркнуть эти различия между различными мусульманскими расами таким образом, чтобы усилить националистические настроения и уменьшить чувства религиозного коммунитаризма. [выделено автором]

Давайте воспользуемся политической ситуацией. Например, Египет, которым сегодня правит британская власть, должен полностью и ясно морально отличаться от Судана, которым правит Франция, или от Аравии, которая [в настоящее время] свободна. Давайте сделаем Египет барьером между домами африканского исламизма и домами азиатского исламизма. Одним словом, давайте сегментируем ислам. [выделено автором]

Так давайте снова поддержим эти ереси. Большинство этих ересей имеют этнические особенности, которые делают их более склонными к развитию в одном регионе, чем в другом. Бабизм, который является очень интересной религией с либеральными тенденциями, должен поддерживаться в Персии и импортироваться, если возможно, в соседние африканские фанатичные центры. Братья-мусульмане (запрещены на территории РФ) придерживаются разных взглядов, одних занимает либерализм, других ортодоксальный фанатизм. Заставим одних противодействовать другим и поддержим одних в одном пункте, а других — в другом. Нет сомнения, что эта политика может иметь неудобства, давая повод для некоторых местных проблем; но в целом [этот подход] по своей природе абсолютно способен ослабить ислам, сделать его хаотичным, заглушить его и сделать навсегда неспособным к великим пробуждениям.

Вот и все, сэр, на что я мог бы ответить, не написав книгу. Я надеюсь, что вы встретите других экспертов, более уверенных в себе, чем я, и я надеюсь, что их предсказания не будут слишком сильно расходиться с моими.»